«Спиной к волкам»

Ганс уже опасался поворачиваться спиной после такого… "комплимента" со стороны двух мужчин, но всё же, с холодной решимостью и внутренним стоном, лег на бок. Осторожно, будто в поле зрения оставались дикие звери, а он — охотник, притворяющийся добычей. Он не мог показать, насколько ситуация начала действовать ему на нервы. Каждый взгляд Донни жёг. Каждый комментарий Рейна — как укус, не болезненный, но оставляющий след. Ганс был в их власти, физически — точно, психологически… возможно. И это раздражало. Он поджал ноги чуть ближе, чтобы не касаться тела бессознательного юнца рядом, и прикрыл глаза, вновь делая вид, что всё происходящее — ему наскучило. — Ну-ну, — усмехнулся Рейн, не отрывая взгляда от зеркала. — Опять задом к нам, Ганс. Начинаю думать, что ты это делаешь специально. — Да, — поддакнул Донни. — Типа, "я сдаюсь, ребята, берите, я весь ваш". Только без белого флага, вместо него — шик немецкого кроя. Ганс тяжело выдохнул, не открывая глаз: — Вы оба, должно быть, страдаете дефицитом женского внимания. Это... объясняет многое. Донни резко подался вперёд, но Рейн лениво протянул руку, остановив его движением ладони: — Спокойно, Медведь, не травмируй сокровище. Это же наш бесценный артефакт. Немецкая язва эпохи Третьего Рейха. Если начнёшь бить его снова — боюсь, он опять свернётся клубком и станет философствовать. — Я бы предпочёл свернуться в плед и заснуть, если быть точным, — отозвался Ланда. — А философствовать при вашей компании — неблагодарное дело. Уровень — как у книжки для детей. Только с кровью и дубинкой. — Блин, Рейн, — усмехнулся Донни. — А он ведь мне уже почти начинает нравиться. Такой язвительный. Такой… маленький ублюдок. — Такой, что ты бы оставил себе на память? — поддел Альдо, бросив насмешливый взгляд на Ганса. — Или на цепочку повесил бы, как медаль? Донни посмотрел на Ганса чуть иначе — не со злобой, а с чем-то вроде заинтересованного любопытства. Как на редкую зверушку в зоопарке, которая вдруг заговорила. — А может, и оставил бы, — сказал он в полголоса. — Пусть рассказывает нам по вечерам, как хитро он всех обвел. С вином, костром и штруделем. Ланда медленно повернул голову, взглянул на Донни. — И плёткой? Рейн захохотал в полный голос, а Донни, к его удивлению, на секунду даже не знал, что ответить. В салоне воцарилась тишина — не угрожающая, а скорее "усталая". Никто из них не ожидал, что всё примет такой оборот: чуть театральный, почти интимный. Мерседес мягко покачивался на месте. За окнами — ночь, чернильная и густая. Ганс снова закрыл глаза. Он был всё тем же: высокомерным, язвительным, но всё больше приспосабливающимся. Это была его настоящая игра. Не выжить, не победить. А остаться собой. Даже в салоне чёрной машины, даже с двумя противниками, которые — в какой-то странной, нелогичной манере — начинали видеть в нём не просто врага, а нечто иное.