«Американские горки»

Дорога петляла сквозь лес, мягко уходя в темноту. Фары черного «Мерседеса» выхватывали из мрака обочины, еле освещая мокрый гравий, сосны и редкие знаки. Альдо Рейн, слегка поддавшись вперёд, держал руль одной рукой. Другая — свободная, лежала на подлокотнике. Он насвистывал что-то блюзовое, глядя прямо перед собой, но в зеркале заднего вида не сводил глаз с заднего сиденья. Где, собственно, и разворачивалась очередная сцена. Ганс Ланда, поджав ноги и лежа на боку, выглядел как человек, которого слишком долго таскали на веревке, но который всё ещё ухитряется не выглядеть униженным. Донни сидел рядом, упершись локтем в спинку переднего сиденья, повернувшись к Ланде вполоборота. Он продолжал своё — методичное, насмешливое и почти… весёлое психологическое препарирование. — Ну давай, Ланда, расскажи-ка мне, — произнёс он, покачивая ногой. — Когда ты впервые понял, что тебе нравится проигрывать? Что ты кайфуешь от того, как тебя возят лицом по асфальту, а ты всё равно улыбаешься, как будто только что в оперу сходил? — Донни, — сказал Ланда, не открывая глаз, — у вас, кажется, какое-то романтическое представление о насилии. Это… мило. Почти трогательно. Вы, случайно, не писали стихи в юности? Донни фыркнул, закинул ногу на ногу. — Не-а. Вырезал имена на деревьях. И в лбах. Альдо хмыкнул. — У него есть талант. Однажды вырезал на спине парня целую фразу. Правда, с ошибкой в "комитет". — Это было проклятое слово, — огрызнулся Донни. — К тому же, его кожа растянулась, буквы съехали. Непредсказуемо. — Слышите, — вставил Ганс, наконец приоткрыв один глаз, — вы двое — живое доказательство того, что у нации может быть армия, но не чувство стиля. — А ты, — сказал Донни, подаваясь ближе, — доказательство того, что стиль не спасает от люлей. — Но делает их… более эстетичными, — не отступил Ланда, и даже из своего полулежащего положения умудрился как-то надменно смотреть снизу вверх. Альдо, продолжая вести машину, бросил через плечо: — А знаешь, Донни, мне начинает казаться, что ты с ним флиртуешь. Это что-то новенькое. Обычно ты бьёшь тех, кто тебя раздражает, а тут уже минут двадцать языком пощекотать пытаешься. — Не завидуй, Рейн, — буркнул Донни. — У меня с ним... свой процесс. Тонкий. Педагогический. — Ах, так это урок? — Ганс вскинул бровь. — Тогда я прошу добавить в программу немного шопенгауэровской логики. А то с вашими методами чувствую себя на уроке физкультуры для глухонемых. Донни почти засмеялся, но тут же схватил Ганса за ворот рубашки, резко потянул его вверх, вынуждая немца сесть. Ланда, сжав зубы от боли в животе, всё же удержался на полусогнутых, не давая виду, что это было слишком тяжело. — Ты меня радуешь, — сказал Донни тихо, почти ласково. — Серьёзно. Потому что чем дольше ты дерзишь, тем больше мне хочется тебя оставить. Не грохнуть. Не добить. А смотреть, как ты выкручиваешься. Словами. Выражением лица. Это… занятно. Альдо, не отрываясь от дороги: — Я всё жду, когда вы друг другу номерки напишете. Нацист и медведь. Любовь с третьей попытки. Ганс с трудом уселся, опираясь о дверь, и сказал почти беззвучно, но чётко: — Всё это, джентльмены, скорее напоминает цирк. Один — бьёт. Второй — едет. А третий... всё ещё держит лицо. Кто же из нас настоящий клоун? Донни медленно отпустил его ворот, уселся на своё место, не отводя взгляда. Мерседес ехал дальше, убаюканный ночной дорогой, но между ними — между всеми тремя — в салоне теперь стояла другая тишина. Не от угроз, не от боли, от понимани что этот странный треугольник — не распадётся так просто.