«Закусочная»

Они ели уже молча, почти умиротворённо. Донни с жадностью доедал свою порцию запеченой картошки, Рейн растягивал удовольствие, поглядывая в окно, а Ганс аккуратно ел гренки и жидкий суп, словно это была изысканная еда из лучших ресторанов Берлина. Закусочная всё ещё дышала скукой и тишиной, но в какой-то момент один из дальнобойщиков у стойки резко обернулся, уставился в их сторону и, нахмурившись, слегка прищурился. Он что-то пробормотал своему собеседнику, кивнув в сторону Ганса. Альдо, замечая это, небрежно бросил взгляд на Ланду и тут же заметил, что из-под воротника пальто слегка выглядывает серо-чёрный угол с эмблемой — едва видный, но для кого-то с хорошей памятью и слишком долгим взглядом вполне распознаваемый. «Серебряный дубовый лист с тремя маленькими желулями» на черном фоне — нацистский символ, ещё не срезанный. — Вот чёрт, — пробормотал Альдо, усмехнувшись, откинувшись на спинку. — Ганс, ты хоть пальто застегнул, а твою принадлежность к немцам всё равно не скрыть. Вон, лезет наружу, как чесотка у провинившегося клерка. Ганс, не поняв, поднял брови и чуть наклонил голову: — Простите, что именно? — Вот ты идиот, — процедил Донни, откладывая вилку. Он схватил салфетку, яростно вытер руки, встал и подошёл к "немцу", как считал и он, и Альдо вплотную. Ганс напрягся, но остался сидеть — он знал, что любое движение только усугубит ситуацию. Донни рывком приподнял ворот пальто — не нежно, не аккуратно, а так, как будто собирался задушить. Взглянул на кусок формы, который выглядывал, и, скривившись, процедил: — Ты чё, издеваешься? Мы тебя увезли — и ты до сих пор ходишь с этой херней на шее? — Это... — начал было Ганс, — это часть формы. Я не думал, что— — А вот ты теперь думай, — перебил Донни, бросив пальто обратно, будто оно было отравлено. — Ты не в штабе. Ты — под присмотром. А этот символ тут — как флаг нацистов на столе в кафе. Если хочешь, чтоб кто-то прижал тебя к стене и устроил маленький, но горящий праздник — оставляй, не стесняйся. Альдо подхватил: — Или мы можем тебе помочь... сделать модификацию. Может, ножницами. А может, просто... вырвать. Вместе с воротом. Ганс чуть отвернулся, стараясь не показывать эмоции. Но глаза у него стали острее. — Я не ношу его как заявление, — тихо произнёс он. — Это просто ткань. Я не думал, что её кто-то заметит. — Ну, поздравляю, — скривился Донни. — Кто-то заметил. А теперь и я заметил. И теперь ты точно останешься без десерта. Ганс улыбнулся, тонко: — А я-то надеялся на кусочек штруделя. — Тебе, сучонок, — пробормотал Донни, — максимум — огрызок американской мечты. Ганс не стал упускать момент — слишком уж легко эти двое велись на подначки. Он чуть повернулся к Донни и с ленивой усмешкой произнёс: — Зачем же о своих гениталиях так неуважетельно..? Донни на миг застыл. В его голове явно прошло короткое замыкание, будто мозг попытался одновременно рассмеяться, взорваться от ярости и выдать ответ, но всё это застряло где-то между вилкой и гортанью. Он сглотнул и чуть слышно выдохнул, разглядывая Ганса с прищуром, будто тот стал частью мишени. — Ты... — начал он, сдержанно, но в голосе уже слышался характерный хрип раздражения. — Ты, ублюдок, лучше молись, чтобы мы не вышли отсюда слишком быстро. Потому что как только мы окажемся снаружи — я тебе продемонстрирую, на что этот самый "огрызок" способен. Очень наглядно. Рейн, откинувшись на спинку, громко расхохотался. — Чёрт, Медведь, ты только не забудь в витрину не вписаться, когда будешь "демонстрировать". А то потом опять за ремонт платить. Донни что-то буркнул себе под нос, но сел на место, держа взгляд на Ланде — в упор, с тяжестью. Ганс, не отводя взгляда, чуть поднял брови и заговорил почти с игривым немецким оттенком в голосе: — О, я с нетерпением жду этого культурного обмена. Надеюсь, вы будете достаточно... убедительны. — М-да, — простонал Рейн, отодвигая недоеденный сендвич. — Кто бы мог подумать, что самый неловкий секс-флирт в истории будет между нацистом и парнем с бейсбольной битой. — Это не флирт, — бросил Донни. — Это предупреждение. — Разумеется, — спокойно ответил Ганс, скрестив ноги. — Как и все ваши вторжения. Напряжение будто бы снова подскочило, но теперь в нём было нечто странно устойчивое. Они сидели втроём — как игроки в затянувшийся партии, где каждый ход был одновременно насмешкой и угрозой. Хотя в закусочной вновь воцарилась тишина, внутри каждого из них всё громче нарастало предвкушение того, что будет после перекуса.