«Запах, который всё портит (или почти всё)»

Ночь медленно, но верно шла к рассвету, и к всеобщему облегчению, в комнате воцарилась относительная тишина. Донни сначала ещё пару раз пнул Ланду в бедро "на всякий случай" проверяя: достаточно ли крепко спит немец, но в итоге тоже уснул, уткнувшись лицом в подушку, растянувшись на постели. А Ганс лежал неподвижно, полуобняв подушку и расслабившись так, как будто спал в роскошной гостинице, а не в мотеле где-то на отшибе — в неизвестном ему месте. Прошёл час. Потом ещё. И вот примерно в 5:26 утра Донни неожиданно проснулся. Проснулся не от шума, не от холода — а от запаха. Причём настолько резко, что первым делом он отдёрнул голову назад, недоумённо наморщив нос. Он понял, что лицом уткнулся... прямо в грудь Ланды. А точнее — в его слегка расстёгнутую рубашку, под которой чувствовался ровный, бодрящий аромат: густой, но не тяжёлый. Между сладким и фужерным , с тревожным фоном — как будто цветочный магазин открылся посреди допросной, которая находилась на бывшем складе, где хранили цитрусы. — Бля... — прошептал Донни, отстранившись, но потом всё же, странно прищурившись, наклонился чуть ближе. — Что за... Он вдохнул снова. Носом, осторожно, как будто пытался вынюхать не духи, а закладку. Лаванда. Определённо лаванда. На рубашке отдавало тем же, что Донни часто видел и прекрасно знал запах. У его бабушки в шкафу, всегда был припрятан мешочек из органзы с засушенной лавандой, но понюхав уже на коже блондина, аромат раскрывался иначе. Будто растение было перетерто в ступе с розмарином и шалфеем, что выращивали на лучших французских полях, где каждый цветок собирали вручную, а духи из этих самых цветков – продавали в дорогих флаконах из цветастого стекла где-то в Париже. И этот сладковатый, чуть горький фон… Может, ваниль? Или ром? Донни прикусил внутреннюю часть щеки и чуть наклонился, пытаясь определить — куда именно была нанесена эта гремучая смесь. Пахло сильнее у воротника… но на груди было теплее, и там запах скорее всего раскрылся иначе. Как дорогое коллекционное вино в бокале из тонкого стекла. Он не заметил, что Рейн, проснувшийся раньше, тихо наблюдал за всей сценой, опираясь на локоть и с поднятой бровью почти до линии волос, конечно, не смог удержаться: — Донни, дружище... Это что, новый способ допроса? Или ты решил проверить, чем пахнет предательство? Донни дёрнулся, как будто его поймали на краже: — Я… Я просто хотел понять, какого чёрта от него несёт, как от французского модельера! Рейн фыркнул и тихо засмеялся: — Ну, если он пахнет так, как выглядит, я даже понимаю твоё замешательство. — Пошёл ты, — пробормотал Донни и снова улёгся на подушку, стараясь больше не прикасаться к Ланде. — Донни, — сказал Рейн лениво, — ты, конечно, всегда был любопытным парнем, но ты уж определись: ты его бить хочешь или занюхать до смерти? Донни лёжа на том же месте, всё ещё держа двумя пальцами ворот рубашки Ганса. — Он... у него духи. По моему французские. Это подозрительно, – пробормотал он. Рейн не ответил сразу. Он просто перевернулся на спину, глядя в потолок. — Знаешь, — сказал он, — если бы я проснулся от того, что ты нюхаешь мою грудь, я бы тебя ударил. — Он спит! — возразил Донни, почти оскорблённо. — И, кстати, пахнет хорошо. Неплохо, я бы сказал. Ланда во сне чуть шевельнулся, и его губы скривились в лёгкой улыбке, как у человека, которому снится что-то гораздо приятнее, чем то, что происходит наяву. — Ох, только не вздумай ему об этом говорить, — пробормотал Рейн. — Он и так достаточно самодовольный. Донни улёгся обратно, всё ещё бурча: — Ланда, сукин ты сын.. Тот, к слову, даже не шелохнулся. Либо спал по-настоящему, либо... просто превосходно притворялся. И пока мимо мотеля катился редкий ночной грузовик, комната снова погрузилась в тишину. Только теперь в ней витала напряжённость и нотки духов, слишком стойкие, чтобы их можно было просто игнорировать.