«Нож»

Солнце поднималось выше, обнажая усталые трещины на асфальте, облупленные дорожные знаки и лица тех, кто начинал свой день с бекона, пива и плохих решений. Троица вышла из забегаловки, Ланда — шагом чуть медленным, почти скользящим, как будто он и правда всё ещё в Европе, где вальс мог начаться в любую минуту. Его пальто слегка трепал ветерок, белая рубашка ловила утренние лучи, и даже походка — сдержанно-плавная — притягивала взгляды. — Ну и франт, — проворчал Донни сквозь зубы. — Только тросточки не хватает. Или плетки. Знаешь, из тех, что для... — Пощади мои уши, — перебил Рейн. Машина ждала на стоянке, покрытая тонким, едва уловим слоем дорожной пыли. Ланда шёл чуть впереди, по-офицерски выправленный и похоже чувствовал себя не на пыльной трассе, а на параде. Его походка, манера держать руки, выверенный поворот головы — всё в нём выдавалось: не американец. Даже не француз. Немец. И не просто немец — офицер СС. И кто-то это заметил. На краю стоянки у автомата с сигарами кучковались трое мужчин. Немолодые, в поношенных джинсах, с лицами, в которых не осталось ничего мягкого. Один из них затушил сигарету об автомат и, глядя на Ланду, громко бросил: — Ну и чучело вырядилось. Куда, на похороны демократии? Остальные захохотали. — Глянь-ка, Гэри, а этот-то не здешний. С французской ярмарки сбежал? — Не, скорее с нацистской ёлки. У него даже прическа подозрительно немецкая. Ганс, как будто не слышал, но спина у него чуть напряглась. Пальцы скользнули к пуговице пальто, словно он собирался застегнуться от слов, как от дождя. Рейн стиснул зубы, он помнил. Пыльная дорога. Они с Ютивичем в машине. Выверенные слова. Холодный взгляд. И тот момент, когда рядовой немецкий солдат вытаскивает пистолет и нож у него — его, американский, вылизанный до блеска, как символ их проклятого сопротивления. Тогда — когда всё шло к чёрту. Когда их схватили. Когда Ланда говорил по-английски лучше, чем офицеры разведки, у него в рукаве всегда был второй план. Это была не просто несбывшаяся месть или извращённое желание лейтенанта, а символ того, чего он не успел сделать: Вырезать на лбу Ланды клеймо, которое жгло бы того до конца жизни. Идеи крутились в его голове. Да и Донни сильный парень, поможет если что. Но времени как на зло не было. И ножа не было, блондин так и не отдал нож на французской границе. И теперь Ланда — рядом. В Америке. В белой рубашке и чертовом пальто, но часть нацистской формы все ещё на нем: брюки и сапоги. Шик. Именно они и мозоли глаза американского солдата. Рейн стиснул кулак в кармане. И вдруг: — Ну что ж, джентльмены, — раздался голос Ганса, мягкий, как масло на разгоряченной сковороде. — Полагаю, мы привлечём меньше внимания, если будем... действовать как союзники. Он протянул руки и в следующее мгновение спокойно взял Донни и Рейна под локти — один справа, другой слева, и оказался между ними, как будто это была дружеская прогулка по Бродвею, а не утро в захолустье. Рейн от неожиданности на секунду оцепенел. — Ланда, что ты, чёрт возьми, делаешь? — Притворяюсь, что у нас — гармония, — холодно отозвался тот. — Пока местные не решили выстрелить в меня из-за моих сапог и произношения. — Это по-пидорски, — рявкнул Донни, мгновенно выдергивая руку. — Убирай свои лапы, придурок. Мы и так как цирк выглядим. — В таком случае я — фокусник, — спокойно сказал Ганс, отпуская их и шагнув чуть вперед. — А вы.. уже сами решайте. — Повтори сука, — зашипел Донни, но Рейн его удержал, сносная еда делает добрее, хотя у самого руки уже чесались. — Хватит. Он прав, наверное впервые. У этих ребят в глазах уже искры. Нам не нужна драка с гражданскими. Вали в машину, Донни. — С удовольствием, — буркнул тот и пнул шину. Они залезли внутрь. Ганс, устроившись на пассажирском, смотрел в зеркало заднего вида и поправлял манжеты, как будто его совершенно не хотели отлупить пару минут назад. Взгляд его скользнул к переднему сиденью, где Донни шумно застёгивал ремень, что немного жал. Когда машина тронулась, их окружила вязкая тишина, как туман — густая и почти зримая. Дорога за окнами промелькивала полосами: ржавые указатели, низкие деревья, одинокие заправки. Салон наполнялся ровным гулом двигателя и напряжением, будто в воздухе стягивалась струна. Рейн держал руль двумя руками. Донни, нахмуренный, упёрся в дверь и смотрел в сторону, изредка дёргая плечом — будто стряхивал чужое прикосновение. Ганс, задумчиво рассматривая пейзаж в окне, сидел позади. Его поза стала осторожно-прямой: как у человека, который понял, что балансирует над хрупким льдом. Пальто расстёгнуто, взгляд чуть опущен. Он не шевелился — только кончик пальца медленно описывал круги на колене. Прошла минута. Вторая. На третьей Рейн вдруг сказал, негромко, не глядя в зеркало: — Эй, Ганс. Ланда поднял голову. — Да? — Где мой нож? Тишина снова потянулась, но теперь в ней что-то зазвенело. Не внешне — внутри, где-то между словами и сердцем. Ганс не отвечал сразу. Донни, не оборачиваясь, прищурился и замер, будто этот вопрос был не к нему — но он понимал, к чему идёт. — Дорогой "Апач"... Я полагал, — начал Ланда, — что вы забудете об этом. — Я не забываю, — ответил Рейн спокойно, всё ещё глядя на дорогу. — Особенно то, что должен был сделать. Что в тебе должно было остаться. На лице. Донни повернулся, посмотрел поверх плеча, пронзительно. Ланда поймал его взгляд. Рейну не нужно было поворачиваться — напряжение уже читалось по отражению в лобовом стекле. Полковник Ланда выдохнул и, опершись ладонью о кожаное темное седенье, наклонился чуть ближе. — У вас было достаточно возможностей. Если бы хотели что то сделать, вы бы не медлили. — Он говорил мягко, но в голосе зазвучала щемящая усталость. — Но если для вас, лейтенант этот предмет что-то значит, просто скажите. Он у меня. Рейн молчал. — Где? — В кейсе, — ответил тот спокойно. — Под бумагами. Рейн сжал руль сильнее. — Разве это не иронично, — прошептал он, — что ты боишься шрама больше, чем всей войны? Ланда чуть усмехнулся. На этот раз — без вызова. Почти грустно. — Шрам — это то, что остаётся после. Я давно перестал бояться смерти. Но жить… с клеймом… то что вы "рисуете", на ярого любителя, которым я, к вашему сожалению или радости – не являюсь. И клейменный носил бы это до самой могилы. Каждый раз, когда бы смотрел в зеркало. — Вот именно, — тихо бросил Донни. — Может, мне и стоит вернуть тебе нож, — сказал Ганс, не отводя взгляда от Рейна. — Или хочешь забрать его после того как придем? Машина съехала с главной трассы. Под капотом зарычал мотор, на стекло упала тень от обочинного дерева. Рейн повернул голову, встретился с ним взглядом в зеркале. — Не спеши, полковник. Вдруг ты ещё захочешь останешся без лица — ради разнообразия. Ганс улыбнулся — едва, уголком губ. — Ваша очаровательная грубость не уступает вашей фантазии.