3. социализация

Последнее время пробуждения Дилану дается с трудом. Плохое настроение с утра — частая проблема, но теперь к нему присоединяется систематическое чувство тошноты на корне языка (новый день не успевает начаться — а уже отвратителен до рвоты). При засыпании бывает и что-то вроде синдрома беспокойных ног — неприятные зудящие ощущения в икроножных мышцах и где-то в области пяток. Лекарства помогают сбавить подобные ощущения, но нужно некоторое время подождать, когда зуд утихнет, стечет с ног, подобно грязной воде. Ощущается, как некое очищение. Долли, ломкое дитя, постоянно чем-то болеет, но старается учиться и посещать пары. Инфекции, недомогание, всплески какой-то злобной, болезненной неврологической активности изнуряют, но желание остаться на хорошем счету, быть правильным, умным юношей (пусть и не очень активным во внеуниверситетской деятельности) продолжает двигать им. Дилан ощущает себя бело-белым агнцем, пришедшим из долины зеленых лугов в пыль и бетон большого (относительно большого!) города. Это даже не мегаполис, но уже жизнь какая-то иная, незнакомая. Дерек иногда работает за компьютером в библиотеке, и Дилан пытается составить ему компанию. В компьютерах этот нежный юноша не разбирается от слова совсем. Зато поглядывает, что делает Дерек. У того, видимо, работа со словарями: голубой интерфейс, голубые строки, черные буквы: baby-boy baby-cakes baby-deer baby-doll baby-face baby-girl baby Дерек пролистывает этот список милых слов и взирает на «disgrace». Ясненько, думает Дилан. Дерек что-то выписывает в мятую, маркую тетрадку. Карандаш у него весь обгрызен, как у белки. Мама часто звонит на телефон общежития, коротко интересуется состоянием и высылает деньги. То, что Дилан постоянно болеет, дает ему надбавку в двадцать пять процентов на стандартную сумму проживания. Изредка Долли тратит часть этих денег на сладкое или дает Дереку в долг, на сигареты или хот-дог. В двух из трех случаев Дерек затем возвращает деньги. Парадоксально, что душу изъедает тоска по дому и материнской фигуре. Не то чтобы он был особо уютный и не то чтобы мама была особо заботливой и участливой. Да, раньше была доброй, ласковой, и сам Долличка был маленький, добрый, ласковый, но то ли жизненные потрясения изломали мать, то ли Дилан вырос и увидел все как есть, но мама оказалась холодной, флегматичной женщиной, несколько отупевшей от снотворных и прочих транквилизаторов. Ее хорошо волнует здоровье Дилана, наполненность его желудка, то, что он такой худенький, то, что, может, у него проблемы с гормонами (что было не правдой: у Долли пубертат прошел так безболезненно, что даже прыщи были только один класс школы). Однако эта забота, нацеленная на поддержание функционирования внешней оболочки тела (да, именно так, именно таким бюрократическим языком), не ныряет в глубь, в переживания. Не по чему скучать. Вроде бы. Сказывается одинокая жизнь в общежитии. Дилану бывает грустно, что даже никто не мог научить его бриться: отец далеко и ненавидит его, а мать как-то не задумалась о важности такого ритуала-инициации. Дилан бреется обычно раз в неделю, щетина у него слабая, светлая, чуть толще детского, предпубертатного «пушка», не как у Дерека, но все равно бритье — вещь важная, и особенно правильное бритье, а правильно бриться Дилан не умеет. И часто травмирует свою тонкую, бумажную кожу, и молится, лишь бы не было шрамов на кукольном личике. Первые опыты работы с бритвой были еще ужаснее, и Долли старается не вспоминать это позорище, как чуть не исполосовал себе лицо и подмышки на новые ремни. Все это пересекается. Тоска по дому. Стресс. Усугубленное депрессивное состояние. Постоянные раны на теле — «ворота инфекции», — следом ненормированное питание, беспокойный сон, который одновременно и причина, и следствие такой жизни. Дилан становится главной мишенью для любой заразы, от фурункулеза до чумы. Невинный агнец перед зловонной пастью всадника апокалипсиса — величества Мора. Болезнь. Дерек лечит все проблемы просто — пивом. Иногда теплым. Буквально греет стеклянную бутылку в микроволновке и пьет, если беспокоит ангина. Первый раз Дерек по великой глупости сунул бутылку светлого лагера с крышечкой… И это было не очень хорошо. Однако, мимо проходящий Ван быстро выключил микроволновку, и обошлось без потерь, только легким испугом. Нерастерявшийся Дерек прокомментировал свою ошибку очень просто: — Алкоголь вреден для бытовой техники, вестимо. Про вред алкоголя для человеческого организма он предпочитает не думать — да и кого это волнует в восемнадцать? Еще грустнее строится общение с людьми: порой уронишь реплику — и она падает в бездну людского безразличия, отскакивая от стен и дребезжа, и этот противный звук, металлический, скрежущий, отражается в бездне внутри тебя. Противосудорожные препараты в качестве побочного эффекта купируют часть социальный тревоги; но если общение становится очень плохим марионеточным театром, то это все равно ощущается — привкус во рту остается такой же паршивый, сколько не объедайся успокоительными. Жизнь доводит хрупкого Дилана до слез, но он старается не вызволять из себя такие эмоции, особенно, когда неподалеку Дерек или Ван. Дилану стыдно, что ему так грустно, но поделать ничего не может. Позитивное мышление, которое столь любят домохозяйки и владельцы малых бизнесов, — это прямой путь в психиатрическую лечебницу или в могилу. Ко второй паре вторника Дилан приходит на двадцать минут раньше нужного, и в открытой аудитории оказывается только единственная одногруппница. Долли садится на расстоянии двух парт от нее и вытаскивает из дипломата нужные книги (две «художки» и тонкую кипу журнальных статей), но руку дергает злосчастная судорога, и все падает на пол. К вычищенному черному дипломату из натуральной кожи сразу же прилипает натуральная пыль. Прогнувшись в спине и закусив внутреннюю сторону щеки, Дилан нагибается, чтобы поднять свои вещи, но мигом к ним подскакивает одногруппница и поднимает дипломат с бумагами на парту. Даже отряхивает слегка от сора. Смущенный, Долли бросает взгляд на свою спасительницу. У нее средний рост, длинные каштановые волосы и темные бездонные глаза Бэмби, а одевается она в чопорном стиле преппи. Миленькая, с прямым и острым носом, мягкими как подушки губами, треугольным лицом с легкой асимметрией. Неравнобедренный треугольник. Немногое, что Дилан помнит из геометрии. — Спасибо большое, — шепчет Долли. — Я бываю неуклюжим… это судороги… — Ничего страшного, — улыбается девушка и собирается уже уйти, но Дилан задает ей в спину вопрос: — Прости за хамский вопрос, но я за три недели обучения так и не знаю, как тебя зовут. Одногруппница оборачивается и говорит: Джина. Такой маленький жест заботы, не выходящий за рамки социальных ролей «одногруппник — одногруппница», возымел на истосковавшегося Долли столь же разрушительное воздействие, будто случайная проглоченная капсула из маминой аптечки. Дилан может почувствовать, как вдоль его пищевода скатывается только что послушно принятое Джина. Студенты подтягиваются в аудиторию. Появляется замученный преподаватель, похожий на музейный экспонат с пыльного склада, и занимает кафедру. Занятие тянется, и пусть Долли проявляет себя пару раз и неспешно, глядя в парту, проговаривает свой ответ, но особо увлекательно не становится. После семинара Дилан подходит к Джине неловким, длинноногим ягненком и спрашивает, не хочет ли она сходить в кафе. Джина интересуется — зачем. Дилан честно отвечает, что у него не так уж много знакомств здесь и ему одиноко. То ли честность и подавленный вид, то ли внешняя красота, то ли еще что-то оказывает на Джину воздействие, и она соглашается. Уютное, но тесное кафе-дайнер. Обшарпанные пластиковые столы. Диваны, обтянутые уже треснутым кожзамом, — и это будто дерматит, ихтиоз. Долли пьет латте. Джина — американо. Они говорят обо всем и ни о чем одновременно. Жизнь за окном такая серая, и небо затягивают серые тучи. Скоро будет дождь. Погода сопливая, как аллергик. Печаль заливает грудь с новой силой, будто трубы прорвало; трубы-сосудов, по которым и разливается это противное чувство, но теперь это внутреннее кровотечение струится в телесную полость, заливает желудок, кишечник, легкие, сердце. Дилан заказывает какой-нибудь десерт утолить печаль. Чизкейк. Джина наблюдает, как мальчик безмолвно ест, орудуя маленькой ложечкой. — Что такое? — спрашивает Дилан. — Тебя угостить? — Нет, просто ты грязнуля. Взяв свою салфетку, Джина тянется через весь стол, нависнув грудью над пустой чашкой кофе, и вытирает щеку Долли от крошек чизкейка. Дилан замирает. Его глаза молча говорят «возьми меня, сейчас же». Конечно, он не может видеть это со стороны, но здраво понимает: ему не получится скрыть свою предательскую, абсолютно неуместную вспышку чувств. Джина возвращается на свое место. — У тебя красивые волосы, — говорит Джина. — Это твой натуральный цвет волос? — Да. — Завидую. — Зато у тебя глаза как у олененка, бездонные. Не каждому дано смотреть на любимых таким взглядом. — Ха-ха. Во-первых, любимых у меня нет. Я эгоистка. Во-вторых, не голубоглазому блондинчику говорить об этом. У нас полстраны голубые глаза хочет. — Без понятия. В них нет никакого прикола. Холодный взгляд. — У тебя не холодный. — А какой? Джина не отвечает. Дилан опускает глаза и налегает на остатки чизкейка, отдающие привкусом гари. Нога Джины в туфельке неаккуратно очерчивает ногу Долли, и спутница извиняется, говорит: «Прости, Дилан, я не хотела!» У Дилана что-то вздрагивает. И он не может понять, что это и где это: конвульсия в голове, трепет сердца в груди или приток крови к низу. Долли любовно оглядывает слегка припухлые губы Джины — как французские подушки — и представляет, как влажно искусывает их, целует, облизывает. Как же безнадежно глупо влюбляться в миленькую девушку, которую знаешь меньше суток. Если не учитывать, что они месяц как одногруппники: это не «знать», это «иметь представление». — Ты живешь в общежитии? — Да, с другом. Дереком. У нас, в принципе, такой студенческий городок, не одна многоэтажка-муравейник, а несколько коттеджей, где комнаты разделены по двум-трем жильцам. Мать похлопотала. Условия терпимые. — Здорово жить с другом. Я снимаю коморку в городе, условия не терпимые, но мне не привыкать. Труба течет в санузле. Живу одна. — Это… тяжко. Джина улыбается и говорит: «Прорвемся». Кажется, в ней есть определенный стержень. Позвоночник из бриллианта, как алмазное сверло. Они расплачиваются и покидают дайнер.

*

Дерек отпивает пива. Из банки. Светлый лагер, номер два по дешевизне в ближайшем магазине, потому что номер один на вкус как радиоактивные помои и ослиная моча одновременно. Номер два по низкому ценнику все же остается пивом, пусть и разбавленным водой. Откуда Дилан это знает? Очевидно, Дерек щедро поделился этой мудростью. Осенний вечер. В комнате светит только настольная лампа. Дилан пишет конспект-рецензию на какую-то древнюю книгу весьма древнего — средневекового — творца и мыслителя. Дерек валяется на кровати и цедит прохладное пивко, потому что методом своих математических вычислений он выяснил, что делать домашку ему не так уж и обязательно, достаточно смекалочки и систематической работы за компьютером, а интегралы различные можно списать из тетрадки сотоварища. — В субботу мы собираемся у моего кентурика, — оглашает Дерек. — Морально готовься. — Будет пьянство и разврат? — Естественно. Еще обсуждение ставок на спорт. Я недавно зарядил одну, ну, конный спорт… черт, я на эти деньги могу купить три хот-дога! — Дерек тоскливо вздыхает. — Люблю хот-доги. Их не надо готовить. Дилан молчит. Страсть к фаллическим символам, положенным между двух мягких булочек, он не разделяет. Скрипнув кроватью, Дерек встает, подходит ко стулу, занятому Диланом, и хлопает его — Дилана, не стул — по плечу. После чего уже хлопает по спинке стула. Заглядывает в написанные заметки. Издает крякающий звук абсолютного непонимания и спрашивает: — И есть ли у вас в группе что-то интереснее этих ваших книжек? Филфак ведь пристанище всяких девиц. Симпатичных и не очень. Меня это больше интересует. — У вас вроде группа пятьдесят на пятьдесят по гендерному составу. Ты на женщин не насмотрелся? — Ну ты сравнил… девочки, которые клацают по клавишам огромной электронной коробки, и девочки, которые щупают очень старенькие книжки и думают о высоких материях, длинных, кхм… Дилан откидывается на спинке стула и, свесив голову, разметав золотые волосы, взирает в темные глаза Дерека, в его небритое лицо, с оттиском алкогольного беспечия, легковесности мысли. Долли говорит: — Я начал общаться с одногруппницей. Пьяно оскалившись, Дерек говорит: — Ну-у во-от. Брат. Наконец-то, начал пользоваться своим курсом по назначению. Всех веди сюда. Всем рады. Я всегда готов пойти погулять в часик ночи, пропустить пивка, так сказать, чтобы не портить атмосфэ-эру в комнате. — Иди ты. Дурак. — Так я и говорю. Могу пойти! Дерек самодовольно смеется и вновь валится на кровать: — И как ее зовут? — Джина. — Джина. Джин. Мне нравится. Красивое имя. — Иди ты! Дилан хватает ближайшую тетрадь и швыряет в друга. Корешок тетради ударяется о зад лежачего Дерека, об его джинсы, и падает куда-то между складок одеяла. Долли говорит: «Верни тетрадь». Дерек в ответ очень громко и очень карикатурно храпит, оставшись наполовину на полу, наполовину на кровати. Не очень удобная поза для сна. Из комнаты Вана раздается громкая ругань на китайском. Скорее всего, по телефону. Общежитие.

*

Попробуй проснуться без кома тошноты в горле. Попробуй проснуться без зуда в ногах. Попробуй проснуться без желания уснуть и не проснуться больше вовсе. Семь утра. Дерек изрыгает потоки рвоты в туалете. Ван стоит возле раковины и усердно чистит зубы. Завидев Дилана, он говорит: «Привет, мой блондинистый друг. Друг черные волосы чувствует себя не очень. Видно?» Дилан отвечает, что вполне себе видно и он сам себя чувствует не очень. Ван кивает и глубокомысленно замечает: «Магнитные бури». Стоит довериться китайской мудрости. Долли, одетый только в нижнее белье и майку, стоит возле унитаза, занятого болеющим Дереком, чешет живот и спрашивает: «Ты скоро? У меня мочевой пузырь переполнен». Дерек взирает дикими, собачьими глазами и говорит: «А ты мне прямо на голову ссы, братишка». — Дерек, меня обижает твоя грубость. Я тебе ничего не сделал, — безэмоционально говорит Дилан. — Да… — Дерек сразу грустнеет. — Извини, Долли, я просто, ну… болею. Видимо, у меня алкоголя наложился на инфекцию, потому что у меня и сопли, и блевотина одновременно. Еще жар. — Тебе принести парацетамол? — Ты что? Парацетамол нельзя мешать с алкоголем! Это мгновенная смерть. Из меня еще не весь спирт вышел. Дилан не слышал о таком и не уверен, что это правда, но на всякий случай соглашается и больше не предлагает Дереку никаких таблеток. Самому Дилану по расписанию надо выпить его заветный —зепам. (Но, конечно, Дерек, сын врача и фармацевта, прав: что алкоголь, что парацетамол гепатоксичны, бьют по печени, и такие вещи лучше в своем желудке не намешивать). В университете Дилан вновь пересекается с Джиной и заводит непринужденную беседу. Джина говорит, что заводит много новых знакомств, но все они ей кажутся такими мимолетными и поверхностными, как подростковое акне. Дилану в принципе тяжело обзаводиться новыми связями, но он не говорит об этом вслух. Немного невпопад звучит его история о том, что сегодня утром происходило в санузле. Джина слабо улыбается, и Долли не может понять, какая эта улыбка: снисходительная для его истории, сочувственная из-за неприятной подоплеки ситуации или смешливая из-за абсурда произошедшего. Еще мать приучила не доверять приподнятым уголкам женских губ. Два скрещенных лезвия из плоти и крови — ножницы, в которые чужие люди суют языки. Знаешь, мне как-то одиноко в этом слепом уродстве мира, хочет сказать Дилан, но предусмотрительно не говорит. Оперевшись спиной о стену, Джина спрашивает, как Дилан относится к преподу по экономике. Дилан отвечает, что тот выглядит как блезирный типчик с глянцевой рекламы часов и «макинтошей» восьмидесятых годов. Яппи. Джина говорит: экономику должен вести либо плешивый профессор, ровесник Адама Смита, либо вот такой типаж плутоватого хищника-брокера сорока лет. Как будто само собой на ум напрашивается, не так ли? Не так ли? Долли смотрит в эти бездонные глаза-колодцы, как у Бемби, и кивает. Не так ли. Вернее, да, напрашивается. И Джина отвечает таким же внимательным взглядом, ударяется о лед холодных глаз Дилана, ниже-ниже-ниже нуля, и где-то под тяжелой льдистой гладью бьет ключом чистая родниковая вода. — Чем вы питаетесь в общежитии? — спрашивает Джина. — М… лучше не спрашивать, — морщит носик Дилан. — Очень спонтанное, интуитивное и не особо здоровое питание. Много полуфабрикатов. Еды навынос. Но я сейчас ем реже, десны болят. — Оу… бедняжка, выздоравливай. — Спасибо. Он постарается. — Я питаюсь не лучше, — улыбается Джина. И добавляет: — Разве что пытаюсь разнообразить рацион салатами. Мне нравится греческий. И добавляет: — Мне много что греческого нравится. Я хочу курсовой реферат писать по древнегреческим мифам. Хах, тема изъезжена вдоль и поперек, но, надеюсь, и мне найдется местечко, куда приткнуться-примкнуться… Профессор посоветовал обратить внимание на разные версии мифа о Нарциссе. Неожиданная искренность, думает Дилан.

*

Психолог с грустными глазами алкоголика выслушивает Долли, не меняя своего положения ни разу за весь длинный монолог, даже не делая пометок в пустом блокноте, и если присмотреться, то можно увидеть — грифель автоматического карандаша, зажатого между толстых пальцев, сломан. Дилан бросает взгляд на часы. Прошло десять минут беспрерывного потока речи. О чем? — ответить трудно, но больше это похоже на хождение вокруг мины: самое главное в итоге затронуто не было, взрыва не произошло, сплошная профанация. Шумно вдохнув воздух ноздрям, психолог отвечает: — Дилан. Я подозреваю у тебя лабильную акцентуацию личности. — Я чувствительный, — не спорит Дилан. — Смотри. — Психолог весьма беспардонно тычет сломанным автоматическим карандашом на Долли. — Лабильная личность характеризуется эмоциональностью, восприимчивостью к внешним раздражителям, скачками настроения. Такие люди очень ранимые. Как бы: что им дашь — то тебе и отдадут, так еще преумножив. Эмоциональная экономика, эмономика. Особенно это касается… Психолог стучит кнопкой автоматического карандаша по столешнице, щелкая сломанным грифелем, как выкидным ножиком. Наконец, говорит с отстраненным взглядом: — …отвержения и утраты. Дилан спрашивает: — Это заболевание? — Это искажение личности. Яснее не становится. Психолог говорит: «Мне нужно распечатать тебе тест. Вопросов будет много, сразу говорю. Подождешь?» Долли послушно кивает. Психолог бросает автокарандаш и блокнот на стол и уходит, оставив юношу наедине с собой. Его нет двадцать минут.