6. м

Очевидно: он встречает ее в университете. Один универ на весь город. Даже с математической точки зрения эта вероятность не нулевая: в какой-то мере, если взирать на окружающее безумие с детерминистических позиций, они вдвоем были обречены вновь встретиться. Прижимая к груди пыльные, похожие на дохлых рыб фолианты, Дилан говорит: «Ты красиво фотографируешь. И сама очень милая. На кого ты в итоге учишься?» Магда отвечает, что ее специальность связана с торговлей, логистикой, мутными схемками и рискованными темками. И она на четвертом курсе. Ей двадцать два. — Ты выглядишь на семнадцать. — Это лицом. Телом я вполне себе на двадцать два. Боже, тело… Мимолетно оброненный комментарий сразу вспыхивает в голове Дилана множеством похабных изображений, образов, которые хочется ощутить тактильно. Лицо Магды перекашивает сальная улыбка похотливого дальнобойщика, но ненадолго: она быстро стекает, как краска под растворителем. Дилан немного смущается и прижимает книги сильнее. «Хлесткая вы дама». — Ты тоже выглядишь молоденьким. Очень школьно. — Я первокурсник. — На четвертом курсе будешь выглядеть как десятиклассник. — Возможно. На ней черный кардиган, кружевной серый топ, джинсовая юбка. Ноги облачают белоснежные гетры и невзрачные темно-серые туфли со сбитыми носами, облезлой искусственной кожей. Немного тяжело оценить параметры тела в таком облачении. Как будто Джина — будь она проклята — была более фигуристой. Если вспомнить слова Магды про то, что «взрослая телом», попытаться как-то это представить, оголить в уме, как пластиковую куклу… есть впечатление, что телосложение более прямоугольное. И прошлые женщины… в принципе, если составлять — цинично, максимально мачо-мачо — топ любовных интересов, то Магда не на последнем месте, но — пока что — не на первом. Впрочем, читается, что эта малышка многое скрывает — и, возможно, утрет нос самым обворожительным топ-моделям, порно-актрисам и лесным нимфам в будущем. Это и цепляет. Загадка. И еле ощущаемая опасность. — И где твои друзья? — спрашивает Магда. — Тот небритый Винсент Галло и гладко выбритый Патрик Бейтман. — Один учится, другой мячи гоняет. — Любит он с шарами поиграться, да? Я слышала подобное о качках… — Нет, он бабник. Не убежденный холостяк. — Ну-ну. Губы Магды извиваются в хитрой самоуверенной улыбке. Дилан спрашивает: — Не хочешь как-нибудь погулять или сходить куда-нибудь? — и выдает стандартную формулу: — У меня мало друзей, хочу завести новых, чтобы было не так одиноко и скучно. — Ну, мне стыдно отказывать такому милому мальчику. — Магда задирает нос. — К тому же если я откажу, то ты можешь расплакаться… и это будет неловко. Обижать мальчиков в университете. До слез. Это не-пра-виль-но. — Я не плакса, — обиженным голосом говорит Долли. — Естественно. Ты сильный мужчина. Где живешь? — В кампусе, общежитие, дом четвертый, комната шестая. С Дереком… — и уточняет: — Тот, который Винсент Галло. Провинциальный. — Отлично. Я снимаю квартиру… — («И она туда же», — думает Долли), — в городе. Позже адрес как-нибудь назову. Я сама тебя найду, когда найдется окошко погулять. — Э-э… хорошо… — К вам в общагу ведь пропускают чужих людей? — Под роспись, но да. — Увидимся, куколка. Долли краснеет. Мимолетными, еле заметными крючками Магда вызывает к себе рациональный интерес и телесное влечение. Дилану интересны многие вещи о Магде. Начиная от того, что она думает за четыре года университетской жизни и признает ли книги-литературу формой досуга — и заканчивая тем, как же он будет выглядеть с прогнутой спиной, лежа в бедрах на подушке так, чтобы приподнят зад и доступны все нужные для полноценного досуга анатомические подробности. Магда идет дальше. И Дилан прикусывает губу, глядя в спину. Женщины ужасны. Женщины отвратны. Когда вызывают такие рабские чувства. «Увидимся, куколка». Она считает его красивым? Мозги плавятся, как суфле в СВЧ-печи. Не нужно сильно отдаваться эмоциями новенькому интересу. Во-первых, может, это ее форма общения — бесконечный флирт в попытках утолить бездну одиночества в душе. Во-вторых, всегда может повториться сценарий Джины. Дерек обещает, что завяжет с выпивкой как минимум на неделю. Ему очень плохо. Он полуживой. У него отбитый бок: упал, когда залезал на крышу мясной лавки. Хвастун. Полароидный снимок отвязной троицы остается у Дилана. Дереку он не нравится, а щедрый Иан всегда готов уступить в таких мелочах. Дилан думает, что ему нужнее фото, не сделанное Магдой, а запечатлевшее Магду.

*

Скорее всего, студентка торгашного направления читала пособия для продаванов и психологические справочники, поэтому умеет сажать на крючок. Либо она просто очень безалаберная: смысл искать злой умысел в том, что можно оправдать человеческой халатностью? Ожидание Магды затягивается на несколько дней. Дилан сосредотачивается на творческом задании — пишет эссе-разбор по прочитанной книге. Проверка аналитических навыков. Выбор свободный, поэтому глаз Долли падает на «Жильца» Ролана Топора — и несколько дней подряд он пытается разобраться в кафкианских переплетниях безумия и паранойи так, чтобы это было понятно стороннему читателю. Хичкок какой-то. Буквально. Дерек все это время пишет уравнения в тетрадке, не покидая кровати. Вместо стола — собственные колени в засаленных джинсах. Условия спартанские, самое то, чтобы подготовиться к ручному кодингу ЭВМ через различные команды, как в армии. Нужно держать разум в строгости, а тело — в сколиозе. Это и есть информационные технологии. Магда пока что не появляется. «…достигается ощущение паранойи. Постепенная трансформация Трелковского в мадемуазель Шуле, мещанскую женщину, работающую в книжном магазине, перекликается с «Психо» Хичкока, но если работа Хичкока — и роман Роберта Блоха — затрагивают проблемы феминной стороны молодого мужчины, его так называемые mommy issues, то параноидальное травести-шоу Топора больше сосредоточено на страхе потери идентичности в коллективе и общем безумии совместной жизни, которое может почувствовать как житель общежития, так и тесного многоквартирного дома, составленного из тесных соседских связей…» Иногда Долли кажется, что он пишет чушь и галиматью. Иногда — что он будто обнажается не то что до нижнего белья, а снимает трусы, стягивает до самого краешка тазовых косточек, ниже которых лучше не опускаться, случайно затрагивая и показывая в эссе те вещи, которые по-человечески хотелось бы замолчать, но филологически необходимо обсудить. Дерек не перечит своим словам и уже третий день не прикладывается к спиртному. Зато курит вдвое чаще, набивая пустую банку из-под томатного супа пеплом, бычками и слюной, и пьет кофе, как воду. В общежитии постоянно воняет либо мочой из туалета, либо адской ультра-острой лапшой китайца Вана, либо горелыми американскими изысками Дерека: как же он ужасно жарит мясо, будто работает на сапожника и нажигает ему подошвы… Ласковые молочные ароматы, исходящие от тела Дилана, захлебываются в этой какофонии запахов, как слабая птичья трель в реве индустриальных кварталов заводов и фабрик. Вечером четверга в их дверь раздается стук. Дерека нет: ушел гулять в парк и печально курить дешевые сигареты. Дилан, будучи в серой растянутой футболке, обнажающей ключицы и почти одно плечо, в старых потертых хлопковых шортах цвета пурпура, встает из-за письменного стола и открывает дверь. На пороге оказывается Магда. С томным макияжем, как поцелуи фабричного дыма под глазами, и кровожадно-красными губами, будто от съеденного сердца. У малышки узенькая челюсть, и когда она улыбается, то видно, какие беспорядочные нижние зубки, словно в позах вечной оргии. — Привет, Долли, — говорит она. — Милая футболка. У тебя красивые ключицы. Но выглядит шлюховато. — Ой… я тебя не ожидал… э… — Как насчет сходить по секонд-хендам и попить кофе? — Мне нужно принять душ… — Я уже накрасились, юноша. Я подожду. Только суши свои волосы побыстрее, времени на приготовления немного. И она, не меняя монотонной интонации, говорит: «Подглядывать не буду». Дилан смущается и молча пропускает Магду внутрь. В комнате воняет куревом, грязными носками Дерека и специфическим запахом тела самого Долли. Немного кукольный запах. Нечеловеческий. В голове остается лишь мысль, что дверь в душ у них не закрывается.

*

В парке сегодня людей нет. Небо затянуто серыми тучами. Дерек стоит у мусорки возле скамьи и высасывает все никотиновые соки уже из третьей сигареты. Канцерогенные палочки не особо успокаивают, но Дерек самолично наложил на себя вето по вопросам алкоголя. Без выпивки до следующей пятницы. Стресс приходится гасить куревом, кофеином и едой из супермаркетов. Дерек не привереда. Подобно таракану, он мог — и может — прожить в любых условиях, если там есть матрас, потолок, четыре стены и микроволновка. В родном городке он бывал на различных хатах с круглосуточными вечеринками, где спал в обнимку с бутылкой водки на трех сваленных тонких куртках-бомберах возле стиральной машинки. Он ездил по городам и жил в таких мотелях, арендовывал такие каморки, в которых спальное место находилось чуть ли не на сушилке, справа от раковины. И общежитие для него не особое испытание. Малой Уэст не то чтобы неженка, как его близкий друг Дилан. Однако, в общаге есть определенные аспекты, которые Дерека напрягают. Типа — не то чтобы он параноик. Или какой-то контрол-фрик, как говорят некоторые особо умные люди в очках (их можно встретить в университете). Но своей безопасностью Дерек дорожит, и вещи, происходящие в общаге, потенциально могут выйти ему шилом в жопе. И такое не радует. Во-первых, в общежитии бешеная текучка. У них каждую неделю меняется список жильцов. Да, есть постоянные лица, вроде их с Долли, скромного Вана-лапшевара, кулинарного дебошира, как и Дерек, или араба Ахмеда. Но в списке, который висит в холле, и на дверях постоянно меняются имена. Различные азиаты, от Японии до Вьетнама, или европейцы, будь то Шотландия либо Сербия, или выходцы Африки, чьи страны Дерек даже не упомнит, а также американцы со всех штатов — выборка максимально широкая, новые имена, новые лица, но они меняются так скоротечно, что это выглядит неестественно для такого небольшого регионального университета. Не могут же они постоянно съезжать или переселяться в другие коттеджи общежития. Тем более студенты исчезают вообще без ведома. Пшик! — и нет человека, с которым ты попивал пиво на кухне той субботой и расспрашивал о безумной жизни на Балканах. Пшик! — и тот мелкий надоедливый вьетнамец, варящий рис по три раза в день на кухне и постоянно занимающий пространство, больше не появляется, а на его двери висит одинокая пустая незаполненная карточка с динозавром. Пшик! — и уже появляется страх, что ты, Дерек Уэст, человек хороший, способный, пойдешь в туалет по природным делам, сядешь на него и… исчезнешь. Когда думаешь об этом, хочется припасть к бутылочке и вобрать в себя терпкого джина. Но после выходного дебоша — лучше попридержать коней. Алкоголь мешает учебе и социальной жизни в будние дни. Надо держать яйца в кулаке и не отдаваться бутылке, как сельская проститутка. Дерек пацан ровный. Он надеется на это. — Проклятье, что ж за текучка такая, — ругается под нос Дерек, — как в колл-центрах… меня дергает, сука, от этого. Как человек, всю жизнь проживший в маленьком провинциальном городке, где лица не меняются годами, он такое безобразие не может потерпеть на уровне нервной системы, это доводит чуть ли не до тика. У Дерека так мало условий для комфортного проживания, требования чуть выше, чем у подмостового бомжа, и даже их получаются нарушить и переломать ко всем чертям. Что за проклятый город? Вечером Дерек возвращается в общежитие. Никого в комнате нет. Приходится проводить время в компании конспектов, систематизировать их, вникать посильно, как и полагается студенту. Когда Дилан возвращается домой к десяти вечера, то говорит блеклое «привет, Дерек» — его черта акцентировать внимание на имени собеседника, чтобы звучать мягче, — и разваливается на кровати. Дерека всего дергает от мыслей про общагу, ее тихое кафкианское безумие. (Да, Дерек знает про Кафку, он читал его рассказы в школе в рамках курса литературы). Обсудить с Диланом не вариант. Долличка человек нежный, заботливый, тает под касаниями пальцев, как парфе, но ужасно эгоцентричный, особенно когда ему плохо. И по причине женского вопроса — нехватка пусси в организме и бабских истерик в системе — Дилан чувствует себя не очень, регулярно размазывает сопли по венам и борется с одиночеством, которое сам себе и пытается найти да обеспечить. Какое одиночество в общаге? с ним-то, Дереком Уэстом, под рукой, под самым ребром? Тяжело понять такую хрупкую душу. И сейчас контакт с другом идет хуже и туже — ха-ха, слово «туго», как тугая влажная щель шалавы с бара, да, можете смеяться, это нереально смешно, — и типа Дерека душит этот кукольный эгоцентризм. Долли из-за своего эгоцентризма застревает в нескончаемой асфиксии. Он сам и говорит, что ему плохо от себя. И притом он не хочет выходить во внешний мир, посмотреть на него, заметить, что вещи идут не так. Дерек следит за миром вне пределов собственной кожи и дуреет от того, что здесь происходит. Дилан говорит, что гулял с какой-то женщиной. Дерек отвечает: — И откуда она? Из нашего университета. Учится какому-то торговому направлению. Живет в городе, увлекается фотографией, высокой модой. Возможно, скоро будет увлекаться куклами, Диланом, его частями тела… Девочки ведь по сути не взрослеют — и старые увлечения (куклы, пони, биографии серийных убийц) проходят лейтмотивом у них через всю жизнь, разве что в разных формах. Так говорил отец Дерека. — Человек из внешнего мира, — говорит Дерек. — Это правильно. Выбирайся из своей скорлупы, братик. — Спасибо, Дерек. Люблю тебя. — Э. Я тоже. Береги себя. Здесь странно. Дилан непонимающе взирает на друга и утыкается в книгу. Закинув ногу на стол, Дерек нажигает кончик очередной дерьмовой сигареты, возможно, скрученной каким-нибудь северокорейским гастарбайтером. Пепел падает в банку из-под Campbell's Soup. Плотная отсылка к Энди Уорхолу. Можно ли сварить томатный суп из табачных окурков?