7. диск

Мокрые волосы облизывают плечи, как змеи. Дилан выходит из душа, обернутый полотенцем вокруг таза и бедер, и замечает, как Магда лежит на кровати — кровати Дерека — и мотает ногой, глядя в потолок. Ноги Магды облегают второй кожей голубые колготки, такого мягкого райского оттенка, будто их шили из нитей неба. Растерявшись, Долли говорит: — Мне нужно переодеться… пожалуй, я вернусь в душевую. Магда отвечает, не отрывая взгляда от потолка: — Я не смотрю. Переодевайся здесь. — Это неприлично. — Ты стесняешься меня или своего тела? На такой вопрос Дилан не отвечает. Он подходит к своему шкафу, раскрывает его с протяжным скрипом и достает нижнее белье. Озирается. Магда стоит к нему спиной возле стола и проводит подушечкой пальца по краешку консервной банки из-под супа — пепельницы Дерека, забитой окурками. Судорожно Долли стягивает одним движением полотенце и залезает в трусы. Магда спрашивает: «Ты все?» Когда она оборачивается, то Дилан уже застегивает рукава рубашки, но еще без штанов. Незваная гостья оценивающе окидывает его взглядом, и это ощущается так отчетливо, будто сколопендра скользит по покровам кожи. — Рубашку гладить не будешь? — Мы торопимся. Мне бы волосы просушить. Дилан натягивает брюки, застегивает их на ремень и достает из недр шкафа старенький фен. — Тебе комфортно жить в общежитии? — Не особо, но у нас условия лучше, чем в других местах, и это удобнее и дешевле, чем аренда жилья в городе. До университета рукой подать. — Не скучаешь по личному пространству? — Скучаю. Эта незначительная светская беседа обрывается — воздух терзает рев фена. Дилан встряхивает волосы рукой и просушивает со всех сторон, усевшись на край своей кровати так, чтобы не натянуть шнур и не вырвать вилку. Розетка находится на некотором расстоянии от кровати, буквально в пустоте между шкафом и спальным местом. Не очень умная планировка будто бы. Магда подходит ближе, кладет ладонь на костистое плечо Дилана и берет фен. — Давай я. Со мной быстрее.

*

Ломкость. Дилана одолевает хроническая усталость, астения, и его тело вспыхивает редкими точками красной сыпи, кровью на деснах, звоном в ушах — маленькие симптомы того, что психосоматика на грани надлома. Сам Долли не хочет признавать себе, что он настолько слаб и его могут одолеть одиночество, пара романтических неудач и типичные для студента дозы алкоголя. Как-то это уж совсем уничижительно для мужика — разваливаться, когда самые ужасы, петли и страсти только впереди. За последнюю неделю Дилан пропустил обе сессии с университетским психологом. Интересно, заметил ли тот пропажу одного из своих пациентов? Есть мысль, что нет; может, вспомнит, когда будет перелистывать заполненные бланки тестов и увидит инициалы Дилана Д. Возможно, стоит навестить мнимого кудесника позже. Оскаливая кривые нижние зубки, Магда шутит, что Долли собирается как барышня. И Магда одна из его фрейлин, обхаживающая пташка, конкретно сегодня — вооруженная ревущим, как горн, феном. Дилан не особо понимает, как это понимать, но что-то в этом замечании — что он как барышня, не ренессансный принц, не средневековый рыцарь, а викторианская дива — его ранит, и мальчишка уязвленно молчит. Скорее всего, ветреная Магда в этой шутке ничего плохого не подразумевала. Это так — поток речи. Ничего важного. Скорее всего. И Дилан не хочет портить день, выпрашивать, намеревались ли его так оскорбить или нет. Лучше замять. Самому, в своей же голове. Естество Магды пока что кажется загадочным и колючим. Может, внутри себя она хранит нежную мякоть, но пока она неощутима: ладонь насаживается на острые иглы, и ласки в этом нет. Наступает вечер. Они не успевают до закрытия секонд-хенда. — А-аргх! — вздыхает Магда. — Позже его посетим. Давай поедим, а затем сбегаем в музыкальный магазин, его держит мой знакомый. Допоздна работает. Как идея? — Хорошая, — сдержанно говорит Дилан. — Пошли. Но едим быстро. Как машина: заправились — и в путь. «Как машина: заправились — и в путь». Звучит как-то, что мог сказать Дерек. Кстати, чем он занят? Магда очень много говорит о себе, о своем прошлом, о прошлом своих прошлых друзей и бывших — это переплетается в длинный роман-эпопею из вязких, полупрозрачных слухов, похожих на призраки. Из всего повествования Дилан может вычленить их общую с Магдой беду — невозможность забыть прошлое. Память как наказание. Все хорошие моменты всплывают на самую поверхность разума, а вся грязь, все унижения и боль, испытанные ранее, скрываются где-то на дне. Дилан скучает по дому, но почти не помнит, что в родных стенах было до невозможности уныло, а перспектив новых знакомств, как здесь, не было совсем. И что мать раз в пару лет отправляла его к отцу, на его дьявольскую ферму, где белоручку Долли запрягали помогать по хозяйству и унижали за вещи, которым его не учили. Папаша в принципе не признавал Дилана ни за сына, ни за мужчину, ни за что-то дельное, полезное: он банально проигрывал даже корове, даже тостеру, и отцу скотина да бытовая техника были милее родного сына. Неприятно такое вспоминать, да. Туфли в навозе, пальцы в мозолях, клок блондинистых волос в кулаке отца. Ничего сентиментального. Провинциальная тоска. Не было алкогольных дебошей, любовных дрязг, иного рода активностей, загадок, вызовов. Если что-то происходило, то за пределами владений матери или отца — будь то санаторий с их обворожительными медсестрами или курорт в приморской городке, где на тебя, только выпустившегося из школы юноши, могла положить глаз выпустившаяся студентка. Судьба учит, что жизнь есть только за пределами объятий матери или подзатыльников отца. В местах полного одиночества, дикой пустоши. Дайнер встречает их вывеской «Голубая звезда: Дайнер», увенчанной — ожидаемо — тусклой голубой звездой. Судя по всему, раньше она могла светиться, сиять ярко, но электроника вышла из строя. Они с Магдой занимают столик, и к ним подходит симпатичная рыжеволосая девушка-официантка в голубом платье с пышной юбкой, подает два экземпляра меню. Дилан определенно видел это лицо где-то в университете. Подрабатывает, очевидно. — Мне яблочный пирог и-и… кофе. Покрепче, — говорит Магда и закрывает карту блюд. — Тоже самое, — отвечает Долли официантке. Пока они ждут заказ, Магда произносит: — Сегодня пару часиков погуляем. Допоздна не выйдет. Мне стоило пораньше зайти. — Предупредила бы, я бы душ заранее принял. — Не было времени. Я же твоего телефона не взяла. — У нас его нет в комнате. — Тем более. Мне нужно было действовать, а не телефонировать, знаешь ли. «Телефонировать»? Экзотичное слово. С нафталиновым душком — прямиком из книг начала века, когда звонок по телефону казался отдельным маленьким путешествием, будто у Кэрролла через кроличью норку. Дилан — «трепетная филологическая душа» — цепляется за него слухом, но не подсвечивает. Молчит. Такое непозволительно: Магда пихает его носком обуви о щиколотку и улыбается одними губами. Долли отвечает: «Не обижай меня». Магда закатывает глаза и говорит, что у нее синдром беспокойных ног, шаловливые ножки, места найти себе не могут. Им приносят заказы. Первый глоток кофе — здесь оно не такое ужасное, как в других местах. Яблочный пирог вовсе вполне себе сносная шарлотка, как у мачехи на отцовской ферме. Магда прожевывает свой кусок и продолжает о чем-то рассказывать. Дилан несколько растерянно слушает. Магда обладает удивительной особенностью: говоря много, она умудряется почти ни слова не проронить о себе. Вернее, о каких-то фактах биографии с радостью рассказывает, но внутренний мир остается сокрытым, дымчатым. Не понять, что Магда любит, а что ненавидит. Какие у нее отношения с миром вокруг и внутри себя. Вещи, конечно, сентиментальные, но и хочет услышать их Долли в том числе из-за прагматического интереса: как человек ломкий, он хочет понравиться девушке, а как ей понравиться, если невозможно понять, что она любит, а что терпеть не может? — Обидно, что не получилось заскочить в мой любимый винтажный магазин, — говорит Магда. — Конечно, официально это секонд-хенд, но иногда в нем продаются весьма недешевые и уже архивные вещи, типа я урвала оттуда футболку Вивьен Вествуд, может, позже покажу. И это за бесценок. Понимаешь? Модники с Сохо меня убьют за такое везение. — И часто ты там бываешь? — Раз в две недели, думаю. Магда отпивает кофе и говорит: — Хотела взять тебя с собой, понаряжать. Поиграть в куклы, хи-хи. — Миленько. Когда Дилан доедает пирог наполовину, Магда поворачивает голову набок и говорит: «Давай, ешь — и мы пойдем». Долли растерянно кивает, напрягает мышцы запястья и начинает энергично потрошить пирог, ломать его вилкой на кусочки и засовывать в рот — и происходит нечто уже позабытое: руку сводит судорогой. Это в какой-то мере ожидаемо. Во время пьяного загула Дилан закономерно бросил пить лекарства, чтобы не впасть в блэкаут, смешав в организме психотропные препараты и алкоголь. И спирт не очень хорошо влияет на нервную систему — неоспоримый факт. В итоге к этому дню, после саботажа лечения, Дилан получает малый судорожный припадок. Тарелка с пирогом слетает на пол, брызгают осколки, и куски шарлотки выглядят как растекшиеся по кафелю мозги. Магда вскрикивает. Официантка мигом подскакивает и перехватывает запястья Долли, спрашивает, как он, а ему от неестественного рывка пронзает болью плечо, самый сустав. Глаза застилает голубизна колготок Магды, юбок официантки. Не хватает пены изо рта и помутнения сознания; но у Дилана почти не бывает полноценных эпилептических припадков, только судороги и тремор — печать изувеченной нервной системы. Магда отодвигает от Дилана кофе и вьется где-то за спиной официантки, не зная, куда себя деть. Вскоре Долли отпускает. Весь этот ужас происходит быстро, считанные секунды, не больше дюжины. Но в моменте такое ощущается, конечно, маленькой вечностью. — Я в порядке, — хрипит Дилан. — Я уберу, — говорит официантка. — Ничего страшного, не нужно оплачивать битую посуду. Вам скорую вызвать или?.. — Не надо, у меня это несмертельно. Я… я забыл выпить лекарства свои. — Господи, да спасет душу твою… береги себя, малыш. Магда испуганно молчит. Чувствуя слабость в теле, Долли привстает, но спутница сразу его сажает на место, надавив на плечи, и слегка обнимает голову: «Ты точно, ну, в состоянии?» Дилан огрызается: «Что, меня надо уже хоронить здесь? Уходим». Официантка возвращается с метелкой и совком на ручке. Чтобы не мешать ей, вдвоем они покидают дайнер. Обычно Дилану нравится, когда о нем беспокоятся и воркуют над ушком, но сейчас как-то не хочется показывать свое слабое наполнение.

*

Ситуация в дайнере заминается. Дилан ощущает себя беспомощно, опозоренно; это хуже, чем встретить Магду полураздетым и переодеваться в одной комнате с ней; хуже этого только словить судорогу где-то в дебрях желудка и стошнить себе между ног. Магда продолжает болтать, трепаться даже, перебирать слова, как товары в супермаркете. Уже значительно темнеет. До музыкального магазина остается один квартал. Магазин пахнет пылью, винилом и табаком. По стенам развешаны гитары, различные струнные, плакаты и диски винила; их подпирают заваленные продукцией стенды, синтезаторы на ножках, различная музыкальная аппаратура, которую Дилан не может различить, за исключением больших колонок для воспроизводства и усиления громкости музыки. За прилавком стоит длинноволосый блондин с конским хвостом; у него небритое, измученное лицо Курта Кобейна, но в боках, в отличие от вечноистощенной звезды гранжа, жир есть. Магда здоровается с ним и о чем-то разговаривает. Дилан вежливости ради бросает «здравствуйте» и, почувствовав себя лишним, теряется среди ассортимента магазина. В ассортименте (дискеты, винилы, компакт-диски) превалирует рок, но есть и джаз с блюзом, и кислотная электронная музыка, и вездесущий поп от див и артистов, вроде Мадонны и ЭмДжея. Долли касается пленки, обтягивающей пластиковые CD, и погружается в раздумья. У него самого не то чтобы есть какой-либо любимый жанр, устойчивые предпочтения в музыке — и вопреки утонченной литературной (и литературизированной) натуре ему нравится даже не тягучая классика, сошедшая с экранов диснеевских мультфильмов, а что-то такое более танцевальное, откликающееся в позвонках спинного мозга, в обгорелых окончаниях нервной системы, либо мягкие мелодии, как в торговых центрах. Над ухом раздается пронзительное «бу!», и Дилан дергается и нелепо подскакивает. Естественно, это Магда. Это дело ее шаловливых губ. — Что смотришь? — спрашивает она. Дилан не успевает ответить. — Какая-то бритская клубная отрыжка, — говорит Магда. — Ты такое слушаешь? — Не знаю, у меня нет сформировавшихся вкусов, я радио слушаю или телевизор смотрю. Мне даже нравится гулять по торговым центрам и слушать тамошние мелодии, такие умиротворяющие. — Дилан выдерживает паузу. — В общем, у меня вкус непритязательный. Дерек вообще кантри и рэп любит. Иногда кантри-рэп. — Ну-у, ясно. Так не годится. Мне нравится всякий арт-рок или что-то гнетущее, депрессивное, мрачное, как рассказы Эдгара Аллана По. Ты литератор, понимаешь, о чем я. Моя любимая группа это St. Unabomber's Church. Обожаю их песню про фарфоровую куколку, которая стала порно-актрисой. Так грустно на деле, ты бы знал. — Да, депрессивный сюжет. Магда взирает как-то искоса и спрашивает: — Дилан, и чего ты так дернулся? Я уж испугалась, что тебя следующий припадок хватит. Кошмаришь девочку! Долли морщится. — Это беспардонно. — Прости. Они продолжают смотреть товар. Магда наигрывает какую-то простенькую минорную мелодию на подключенном к розетке синтезаторе. — Вообще этот пацан за прилавком, — говорит она, — постоянно клеится ко мне. Внимание оказывает. Я его отшиваю, но не жестко. Чтобы не терять некоторые преференции, знаешь ли. Дилан не знает, почему ему — в данный момент знакомства — должна быть интересна информация о взаимоотношениях Магды с другими мужчинами, но молчит. Душу покусывает ревность, ревность ко вниманию, жажда перетянуть обсуждения с этого патлатого чудовища за прилавком к себе, но это так инфантильно и неуместно, такие порывы нужно сдерживать у себя в штанах. — Могу подарить тебе какой-либо диск, если хочешь, — говорит Магда. — Ну не то чтобы по своему вкусу. Я боюсь, что тебе нельзя слушать слишком быструю или жесткую музыку, во избежание припадков. — Ты настолько меня ничтожеством с нулевым здоровьем воспринимаешь? — Не воспринимаю так. Не сгущай. Но ты выглядишь хрупко и, как оказывается, имеешь некоторые проблемы со здоровьем. Кроме недовеса. Я и переживаю. Возможно, это глупо, плохо, дурно — воспринимать базовую заботу как унижение своего достоинства. Но Магда сейчас столь непонятна и неизвестна, с очевидной хищной улыбкой на лице, что каждое ее неровное движение воспринимается в первую очередь как язвительный укол. Это не значит, что Дилан считает ее плохой и прекратит с ней общение. Это значит, что она человек сложный и на первых этапах с ней нужно быть осторожнее, не давая унижать свое достоинство, залезать в душу глубже нужного — нужно сохранять дистанцию. И дальше уже решать. Сука она или просто колкая на язычок, немного социально неловкая девушка. К тому же Дилан одинок и не может бросать человека после малейших трудностей в общении. К тому же Дилан смотрит на эти мягкие губы, припухлые, будто горящие от перца, и хочет вцепиться в эту женщину, спускаясь ладонью к низу живота, во впадину между сведенных вместе бедер. — Ты молчишь. Я сказала что-то не то? — спрашивает Магда. — Задумался немного. — Давай взаправду куплю тебе что-то. Она деловито перебирает компакт-диски, и Долли говорит: — Мне не на чем воспроизводить музыку. Магда бросает на него растерянный взгляд, затем отвечает: — Ну… раз у вас в пещере нет музыкального проигрывателя, то будешь слушать у меня. — Она берет какой-то диск. — Будешь слушать у меня Deftones. — Почему клизма на обложке? — Так надо. Дилан молчит. Это похоже на какую-то шутку. Магда закатывает глаза: «Долличка, это не клизма, а спринцовка для откачивания соплей у младенцев, у малышей». Понятнее не стало. «Ты слишком литературно рассуждаешь, малыш», — говорит она. Дилан томно вздыхает. Магда вздыхает еще томнее. Они идут на кассу. — Это кто, типа твой друг? — спрашивает кассир, глядя на Долли. — Да. Мальчик мой новый. Дружу его. — Диск Deftones ему покупаешь? — Кассир окидывает Дилана взглядом. — Что-то он не выглядит как слушатель ню-метала. — Да, он не похож на тебя. Душ принимает. При мне пошел мыться, понимаешь? И вышел, прикрывшись таким ма-аленьким полотенцем, блин, как мини-юбка. Я боялась, что уж все будет видно… я имею в виду, все… Кассир, кажется, опешивает от такой наглой провокации. Диск лежит на прилавке. — Шучу, это просто мой приятель, — говорит Магда, доставая кошелек, — но ты сам знаешь, что из-за твоего плохого дезодоранта от тебя пасет, да? — То есть он не ходил при тебе в душ? — Ходил, но я не подглядывала. И полотенце нормальное было. Есть мнение, что кассиру такой ответ не то чтобы больше нравится. Долли чувствует, как у того повышается потоотделение от испытываемых эмоций. Магда оскаливается: — Марк, я же специально тебя позлить говорю, ну? Что ты как школьник? Веришь всему на слово… Мальчишки… Ситуация накаляется. Дилан потирает локоть от неловкости. Кассир пробивает диск. Магда оплачивает его и прощается. Вдвоем они оставляют пропахший старым винилом и застарелым по́том магазин, ступают во тьму улиц — уже примерно девять вечера. По тротуарам слоняются призрачные прохожие, такие невзрачные и незаметные, как люди-тени из галлюцинаций после долгой бессонницы. Магда вручает Дилану диск. — Спасибо за подарок, — говорит Долли. — Мне нравятся, и я ценю такие знаки внимания. Но ты, знаешь, немного была жестока с тем парнем на кассе. — Жестока? Ты чего? Я придуриваюсь. Это мое обычное поведение. — Ты же ему нравишься. — Он меня трахнуть хочет. Это немножечко другое. Магда прислоняется к фонарному столбу и говорит: — Если я буду особенно обращаться с каждым, что хочет меня натянуть, то, знаешь, весь этот город будет в списке особенных людей, с которыми нужно быть помягче и не обижать. Зачем мне это, м? Я не воспитательница в интернате для детей с особенностями, чтобы сюсю-масюси со всеми. Его зуд между ног — его проблема. — Тогда ты права, да… но… ты упоминала какие-то преференции… не обидится ли он после этого и не перестанет ли тебе помогать? — Он? Я тебя умоляю. Марк сейчас наверняка сидит у себя в подсобке и дрочит, типа это был флирт. — А это не был флирт? — Смотря с кем… — хитро улыбается Магда, нарочито облизывая Дилана взглядом, будто он покрыт кленовым сиропом, а затем смеется. — Забей. У меня тормозов нет. Точнее есть, но они такие, м-м, как в старой машине. Не знаешь, какая поездка станет последней! — и подмигивает. — Стервозная ты какая-то. — Кто-о? Не-ет. Это раньше я была той еще дрянной девчонкой, а сейчас — так. Арлекин. Беззлобный. Архетип трикстера. Дилан кивает. Магда оглядывается по сторонам, отлипает от фонарного столба и спрашивает: «Ты хорошо себя чувствуешь? Тебя до дома не проводить, барышня наша?» Долли морщится и говорит, что доедет до общежития на автобусе. Они вроде еще ходят. — Автобусы-ы… — тянет Магда. — А я неподалеку живу. Мне минуты три идти до дома. Как-нибудь тебе покажу, думаю. Да, я же тебе обещала диск проиграть на плеере. Магда достает пачку сигарет из сумочки и прикуривает от газовой зажигалки, затем предлагает Долли: «Будешь?» Не курю, отвечает Дилан. Кивнув пару раз в такт каких-то своих мыслей, новая знакомая показывает на перекресток и говорит: «Смотри. В этом месте возле меня остановилась машина, какое-то корыто старое, и заговорил мужик, мол, как проехать в дайнер тот, где мы были. Я ему объясняю по-человечески, естественно, я же не сука вам какая-то, а знаешь что? я смотрю… а он… ну сидит в машине и, простите, дрочит на меня! Это вообще адекватно? — Магда затягивается сигаретой. — Мужчины изучены от силы на одну десятую процента». Дилан теряется и не знает, что сказать на это. «Это отвратительно, бесспорно», — невпопад комментирует мальчишка и разглядывает диск. На обложке спринцовка для младенческих соплей. И какой в этом символизм? — Хорошо, Долли, я пошла. Удачки тебе, не расшибись. Потушив сигарету, Магда приобнимает Дилана, утыкается лицом в его тощую грудь сквозь рубашку, после чего бежит дальше, к себе домой. Долли идет встречать автобус. Есть такое предчувствие, что Магде даются социальные взаимоотношения не легче, чем Долли. Они вдвоем лишь по-разному преодолевают их и выражают испытанные трудности. Кто-то — нежные лепестки розы, кто-то — шипы на стебле. В комнате общежития оказывается Дерек, сидящий за столом. Его взгляд направлен куда-то в пустоту, из супной банки вьется дым сигареты. На столе лежит книга в мягкой (и мятой) обложке, разбросаны бесчисленные тетрадные листы, исписанные неровным почерком. Дилан кладет компакт-диск себе в шкаф, со скрипом закрывает его и, подняв голову, говорит другу: — Я сегодня гулял. Дерек проводит ладонью по небритой щеке, меняет позу на деревянном стуле, широко разведя ноги, сложив кисти рук домиком, и спрашивает: — И кто она? Человек из внешнего мира.