10. вторые руки

Тревога. Дилан сплевывает кровавую слюну в раковину после того, как почистил зубы, и понимает, что ничего не изменилось. Его жизнь все еще нестабильна, поставлена на зыбкую болотную почву — и в ней так легко утонуть. В комнате Дерек рассуждает: — Ладно, чуваки в балахонах или детективных костюмах — это слишком броско. Дурная голова. Очевидно, что это какие-то ролевики и прочие задроты, любители фэнтези, нуара и прочего угара. Фантастики, я не знаю. «Звездных войн» и всякого такого. Какие это агенты? Дилан отпивает минеральной воды из бутылки, сидя на краю своей кровати, и запускает пятерню в засаленные волосы. Нужно помыться. Он такой грязный и противный сейчас. Еще дрожит, как осиновый лист. От тревоги сводит мышцы челюсти — до звона в ушах. — Здесь что-то не так, но я не могу доказать, — говорит Дерек. — Долли… друг, скажи, ты тоже замечал, что здесь постоянно меняются студенты? слишком часто? — Начало учебного года. Кто-то поступает, кто-то отчисляется, а кого-то отчисляют. За проступки, например, — пытается найти рациональное объяснение Дилан. Утерев лицо тыльной стороной ладони, Дерек замирает. Его лицо выражает слабую грусть. — В какой-то мере это логично, — соглашается он. — Но ведь есть невидимая грань между нормальностью и патологией. И мы, очевидно, погрязли в патологии, говорит Уэст. Нужно спасаться. Выбираться. Бороться. Лицом к лицу опасности и порока. Дерек произносит это — и немедленно выпивает. Спокойно: это кола. Даже без виски. Как минимум, в этот раз. Дилан ощупывает свои кровоточащие десны и спрашивает: с нашим анамнезом разве получится спастись? Кажется, Дерек не сразу понимает метафору. Он молчит. Дилан встает на ноги, выпрямляется сквозь мышечный спазм и цитирует известные слова: — «Все мы здесь не в своем уме — и ты, и я». Застыв у порога с открытой дверью, Долли рубит еще одной цитатой: — «Иначе как бы ты здесь оказалась». Друг взирает грустным взглядом серых лужиц глаз и говорит: «Ты очень самовлюбленный». И говорит: «Особенно это чувствуется в такие моменты». Дилан растеряно кивает, не подавая какого-либо вида, но глубоко в душе у него что-то обрывается; пусть он тысячу раз согласен с этим утверждением, ему знакомо его болезненное, подростковое самолюбие, но когда в этот нездоровый отросток психики тычут лицом — то становится мерзко, склизко, стыдно. Долли обязан стать лучше. Долли должен расти как личность. Иначе кому нужен будет ничтожный инфантил, который даже не может перерасти свое тщетное, всепоглощающее желание безусловной материнской любви? — Забей, — внезапно говорит Дерек. — Меня не то чтобы это сильно беспокоит. Я так — для твоей социальной жизни совет даю. Придерживать коней и всякое такое. — Да, ты прав. Дерек говорит: «Типа ты у нас взбалмошная принцесса, а я рукастый свинопас. Такой положняк у нас с самого знакомства. Я и не против». — Фи, — иронически говорит Дилан и смеется. Наверно, они друг другу необходимы как друзья, чтобы не развалиться на части и не разметать по всей черепушки осколки своих эго. Человеческие взаимоотношения — это такая сложная вещь… Дилан сплевывает кровавую слюну в раковину и смывает ее холодной водой из крана. Тошно. Человеческий организм — вещь не менее сложная.

*

— …И я хотел бы извиниться, — говорит Дерек, когда они с Диланом прибираются на общей кухне: вынуждает график дежурств. — За что? — спрашивает Долли, мотая головой с тугим хвостиком пшеничных волос на затылке, пока драит старой губкой внутренности микроволки. — Помнишь, я пьяный… ну… — Ты часто пьяный, — с легким укором говорит Дилан. — Это так-то да, — огрызается Дерек и бросает тряпку на стол. — Но я про ситуацию одну. Дилан разворачивается и присаживается на край кухонного гарнитура, чтобы снизить нагрузку на слабые мышцы и сделать легче спине. Это помогает немного. Последнее время Долли до страшного быстро утомляется. Может, обсудить это с психологом в среду? — Про твое тело, — Дерек чешет нос, — я тебе сказал, что не хотел бы быть в твоем теле. — А, ты про это, — грустнеет Долли. — Все нормально, ты дал абсолютно естественный ответ… мне стыдно за мою эмоциональность. У меня хрупкое и болезненное тело, я от всего подряд болею. Да, я не обитатель хосписа, но и существо при этом весьма ломкое. Здесь… даже не эстетика или что-то такого завязаны… — Не хочу лгать тебе, брат, но… мне тяжело представить, как я себя ощущал бы и представлял в твоем теле, если б мы обменялись телами, будто в фильме каком-то. Честно. Мне легче как бы проснуться Карлом, чем тобой. Дилан, поникнув, молчит. — Типа Карл черный, — объясняет Дерек. — Я помню, как выглядит Карл. На кухне повисает неловкая тишина. Уэст повторяет: «Дилан, извини еще раз. Вообще не во зло тебе говорю». — Ты прав, — говорит Дилан. — Мне тоже тяжело ощущать и представлять себя в своем теле. Я странный. — Не нагнетай. Дилану неприкрыто грустно. Стоит быть честным: ему удается скрыть свои чувства в одном случае из пяти. Остальное время его настроение считывается, как на ладони. Эмоциональное состояние Долли сильнее его организма. Дерек говорит: не грусти. Дилан пытается отолгаться, что с ним все в порядке, и парни пытаются замять тему, потому что никто не знает, как поступать с ней. Кухня требует уборки. Не до сентиментальных эксцессов в стиле французских романов прошлых веков. — Да ничего страшного, — говорит Дилан. — Глупость. Нужно меньше думать об этом. Катаю одну дурную мысль по мозгам, как жвачку. — Во-во, как резинку. — Ты сейчас звезда баскетбола, не хочу портить тебе настроение своим нытьем. — Ага, да… Лицо Дерека становится хмурым, и он хромает к электрической плите, чтобы обтереть сухой губкой. На его лодыжку туго намотан эластичный бинт.

*

Ма-лыш. Два слога, но нежности на четыре тысячи миллилитров крови. На каждую капельку. Долли перелистывает страницы глянцевого журнала на заправке. С обложки взирает девушка с взъерошенными блондинистыми кудрями и нижней половиной лица, прикрытой шариковой ручкой с гигантским розовым помпончиком — точь-в-точь ком сахарной ваты. Здесь пахнет горелой сахарной ватой, бензином и хот-догами. Часы, висящие над входом в магазин, показывают четыре вечера. Долли кладет на язык белую таблетку и запивает колой без сахара в стекле. Сейчас он следит за своим здоровьем более тщательно после недавнего судорожного приступа. Кукольное тело Дилана так и так разваливается, как сломанная машина. Возможно, сказываются и побочные действия лекарств. Но вновь рисковать и позволить себе в любой момент впасть в такую судорогу, которая может окончиться несчастным случаем или полноценным, большим эпилептическим припадком, он не хочет. По крайней мере, сейчас — испуганный, маленький и беззащитный. — Милашка, мы вроде договорились встретиться снаружи заправки, у второй бензоколонки. Долли оборачивается и прижимает к груди холодную, слегка вспотевшую бутылку колы. Возле прилавка с журналами стоит Магда. Ее коротко стриженную голову венчает голубой ободок. Впрочем, у них вдвоем с Диланом похожая длина волос, у него совсем немного длиннее, но получается так, что Магда «коротко стриженная», а Долли — «длинноволосый». «Косматый» даже, как выражается Дерек. — Ой, извини, я-я… — Дилан и не помнил таких деталей. Последние минут двадцать он просто ошивался в разных частях заправки, от бензоколонки до магазинчика. — Я захотел купить попить… — И журналы полистать, как я смотрю. Магда берет тот журнал, чьих страниц недавно касались пальцы Дилана. — Какие-то эротические журналы листаешь? — говорит Магда. — Не зна-ала, что тебе такое интересное… — Он не эротический, — дуется Долли. — Почему тогда здесь девушки какие-то голыми плечами светят? Никак не долистаю до страницы, где голые плечи переходят в голые… другие части тела. — И не найдешь, это журнал о моде и образе жизни. — Ой, какой ты занудный! В ее серых глазах-лужицах прыгают чертики. Магда смеется, оскалившись неровными зубами: «Не ду-уйся». Слабая черта Долли, ахиллесова пята, «криптонит», как у героев комиксов, — восприимчивость к глуму. Дилан плохо понимает — точнее даже, воспринимает — какие-либо шутки и подколы над собой, когда они исходят от людей, которые ему небезразличны. На животном уровне, где-то в глубинах травоядных генов, появляется мысль, что так выражается агрессия. Долли не любит думать, что на него злятся, его ненавидят, ему хотят навредить близкие и важные для него люди. И пусть для большинства шутки над товарищем, любимым, семьей — это только шутки, вовремя завернутая острота на тему, но Дилан не такой. Ранимый и постоянно подвергаемый насмешками со стороны родителей, он не может воспринимать юмор над собой без контекста «мне нужно доказать, какое ты чмо и ничтожество, чтобы снять стресс». Не то чтобы он бывает не прав. Такие люди, которым глум и стеб — жалкая попытка возвысить свое эго, встречаются повсеместно. Но является ли таковой Магда? или она как шальная девочка, героиня из книги «Завтрак у Тиффани», всего лишь кокетничает? Пыталась ли Магда кокетничать, когда провоцировала Дилана, что он, такой правильный юноша, читает непристойные журналы, как и все прочие, нормальные мужчины? — Я редко листаю такого рода журналы, — мнется Дилан. — Порнографические или эротические. Последний, который он видел, был показан Ваном. Журнальчик для взрослых мальчиков. С раздетыми японками. — Экзотично, — кивает Магда. — И тебе понравилось? — Ну-у, мне европейские женщины ближе все же. — У меня в родне есть чешская и французская кровь, я достаточно европейка? или грязноногая американка? Дилан прикрывает рот рукой и говорит: — М-м, достаточно. Магда перелистывает глянцевый журнал с японскими и корейскими автомобилями и говорит: — Хочу быть героиней европейского арт-хауса. Жить в американской мечте скучно. — … — К тому же она сдохла. И тухнет уже не один десяток лет. Мухи вьются. Ты хочешь стать одной из мух и виться вокруг мертвого тела национальной мечты? — Это ты так к Бодлеру отсылаешься? — Может быть. Но участь быть верной женой, пить валиум, растить двоих детей, жить в пригороде за низким белым заборчиком и давать себя мужу по одному его приказу — меня не радует. — Ты радикальна. Мне кажется, хорошая семья это залог… как минимум, психического здоровья. — Я не семейная. Я не wife material. И я часто злюсь на чужих детей, кричу на них — и мои дети не будут исключением, не хочу растить травмированных невротиков. Дилан не знает, что сказать, и смущенно замолкает. Что-то у этой юной леди не получается себя представить как завидную партию, романтического партнера, — неужто она даже не рассматривает Долли в таком ключе и поэтому настолько постыдно честна? Магда слышит тишину и спрашивает: «Я что-то не то сказала?» Долли предлагает выйти из магазина. Они добираются до ближайшего секонд-хенда и подбирают одежду. Магда быстро хватает различные мрачные, иногда, наоборот, цветастые одеяния и вешает на руки Дилана. Теперь пора в гардеробную. Гардеробные здесь не особо надежные: шторы чуть короче самого прохода в кабинку, отчего получается зазор либо слева, либо справа. И Дилан с уставшей спиной (боже, как ослабела его спина, ему нужно заняться спортом, он изматывается как старик) сидит на пуфе рядом, держа на коленях груды одежды. На стене висит вывеска секонд-хенда: «Христианский благотворительный центр „Искра“». Снизу — голубой плакат с надписью курсивом: «Кто еще готов умереть за тебя и твое счастье?» В конце изображен белый католический крест. И это любимый магазин одежды Магды? Дилан краем глаза проникает сквозь щель между стенкой и короткой шторкой — и видит контур тела Магды, ее худощавые бедра, объятые белым кружевом нижнего белья. Чуть выше его полоски виднеется свежий след зубчиков на коже, их жадный отпечаток, как укус. Видимо, Магда чуть спустила белье, пока переодевалась. Мгновенно Долли отворачивается, но этот образ остается в его голове. — Мне идет? Магда распахивает шторку и выходит в коротком сером кардигане на белый топ, клетчатой юбке, белых гольфах и грязных бордовых кедах. Цветовая палитра серо-красная — грязь и кровь, с примесью белого. Что это за белое — додумывать надо самостоятельно. Дилан даже не понимает, что́ из всего этого гардероба — из секонда, а не из шкафа Магды. Обычно Магда наглухо одевается в черное пальто, под которым не видно различных любопытных деталей. Вроде следов от трусиков на бедрах. — Очень красиво, — говорит Дилан. — Выглядишь самой модной девочкой в городе. — Спасибо. Ты будешь здесь что-нибудь брать? — Нет, не сегодня… плохой завоз. Ничего интересного для меня. — Ну смотри-и. Дилан, одержимый собственной дисморфофобией и падкий на красивое, конечно, распознает в Магде нечто прекрасное. Ее неправильные черты лица и тела переплетаются с курносым носиком, большими глазами с пышными ресницами, мягкими губами, похожими на французские подушки (сказывается европейская кровь!) — и получается нечто противоречивое, сложное, притягательное. И также с ее характером. Ее мелкое безумие и спонтанная агрессия смешивается с общей веселостью и потенциальной нежностью (драгоценный камень, который только предстоит раскопать) — и получается она. Femme fatale. Дилан может сколько угодно себе говорить, что это подозрительно, что это может привести к проблемам; его вялый от транквилизаторов мозг кричит: не слушай сердце, не слушай плоть между ног, отвернись, одумайся, — но Дилана тянет. Это Дерек на любые «звоночки» впадает в паранойю и пытается бороться, не отрываясь от бутылки. Он бунтарь. Его рука всегда тянется к пистолету. Дилан не такой. Вычурный, изысканный эстет с ангельской душой, который упивается цветами зла. Бесполезный и хрупкий. Дилана этот саспенс только манит. Вкусить. Найти нежность в пороке. Услышать в белом шуме слова «я тебя люблю больше, чем кого-либо». Магда ведь нормальная, правда. Долли лишь додумывает этот флер опасности и патологии. Они все ненормальные. Всё. Всё в порядке. Может, Дилан даже хуже, чем Магда. Когда они покидают магазин (с пакетом новой одежды), Магда говорит: «Нужно будет навестить это место еще раз перед Хэллоуином». Дилан кивает. Его взгляд падает на вывеску «СЕКОНД-ХЕНД» Видимо, малыш Долли переходит во вторые руки. Руки Магды. И короткие острые ногти на этих руках ощущаются как шипы у розы.