13. гудки

Алло, малыш. От этих слов — даже слогов: ал-ло, ма-лыш — струится ручей звуков — перехватывает дыхание. Телефон так неудобно лежит в руке, трется об ухо. Дерек сидит в отдалении, на диване, и наблюдает с бутылкой в руке. — Я теперь тебе звонить буду, — раздается женский голос, приглушенный динамиком и связью, но такой же знакомый. Дилан ощущает внутри себя тихий трепет. Малейшие мышцы какой-то части естества, может, самой души, подрагивают от услышанных слов. — Скучаешь? — спрашивает он. — Ну-у, похоже, да, — видимо, прикусив губу, кокетничает Магда — сквозь динамик телефона. Женщины. Отвратительные. Прекрасные. Лживые. Ласковые. Манипулятивные. Защищающие. Ляг на колени, я переберу твои волосы, нежно поглажу за ушком. Стисну замочком шею, как птицу в капкане. Капкан, капает кровь, мягкий цвет тысячи роз, и эта нежность — зубы ловушки, приятно и больно. Но Магда не будет такой. Не будет. — Дерек не злится на то, что я оприходовала его новомодную игрушку? — Ему нормально, он сам редко ею пользуется. Поцелуй сквозь телефон. Магда чмокает губами — наверняка накрашенными красным, как всегда, как обычно, — и шепчет: — А по ночам он даст ею попользоваться? — Зачем? — Ну, я хочу тебе дать… возможность скрасить бессонные ночи. Дерек делает глоток из бутылки и, дернув кадыком, говорит: разрешаю. Добрейшей души человек. Ее рот должен быть возле его уха, а не трубки телефона, считает Дилан.

*

Здесь есть заброшенное крыло. Дерек сам не понимает, как сюда забрел: он так-то искал туалет, природная нужда вела его к ближайшему писсуару. Однако, вот оно. Мертвое крыло университета. Строительный мусор на полу. Пошарпанные двери, пара из них заколочены. Никаких бумаг, расписаний, флаеров, стикеров, флажков — стены чистые, только треснутая штукатурка выстраивает морозоподобные узоры. Паутинка руин. И самое странное — ни единого граффити. Место давно не убирают, сюда не дотягивается руки администрации, под боком учебное заведение, полное придурков и шалопаев послешкольного возраста, — но никакого вандализма. Руки жгутся самому нарисовать какую-то ерунду, сделать граффити-тег или, боже, проиллюстрировать стену чем-нибудь неприличным, фаллическим, поддавшись низменным порывам. Почему в университете есть полноценное мертвое крыло? Дерек видит на полу порванный испано-английский словарь и учебник по электронной инженерии. Ни единой души. За окном стелится туман: универ находится слегка в низине, и погодные перемены иногда заволакивают окрестности таким густым, как цемент, туманом, что страшно. Телефон не ловит связь: никому не позвонить. Нужно связаться с Ианом. И найти туалет, естественно.

— Иан Эванс, ваша посещаемость не радует. Иана вылавливает провост — человек старый, с уставшим лицом и тяжелыми очками, но ярким желтым пиджаком под черные штаны и туфли-оксфорды. Личность броская, эпатажная. Дерек стоит в стороне и наблюдает, как провост отчитывает Иана — и самое удивительное, что они одного роста. — То, что ваш отец — один из важнейших доноров нашего университета, не отменяет того, что посещаемость должна быть хотя бы шестьдесят процентов. — Это все спортивная деятельность, — пожимает плечами Иан. Дерек осторожно приклеивается спиною к стене. — За спортивную активность меня не кикнут из универа, я важный кадр, — уверенно говорит Иан Эванс, гигант баскетбола и еще тринадцати различных дисциплин, в том числе дартса и настольных игр. — Считай это дружеским наставлением, — отвечает провост и шагает дальше. — О как, Уэст тоже здесь. Звезда баскетбола. Нога зажила? — Зажила, — бурчит Дерек. — Молодец. Спорт — это хорошо. Главное, не становись как Эванс. Не думаю, что у тебя есть богатые покровители, которые защитят тебя от исключения. «Богатые покровители». В диалог врывается Иан: — Не переживайте. Есть. Провост ухмыляется, затем будто бы уважительно качает головой, поджав губы, и уходит. Иан подходит к Дереку и говорит: — Не обращай внимания, он песочит народ прикола ради. Никого он не кикает с уника. — Мда уж, общаться с местной администрацией — это стресс. Пошли покурим. — Пошли. Сигареты такие противные на вкус, но Дерек их курит так много, будто это хлопья на завтрак. Дилан впадает в первородное детское состояние. Телефон для него становится новой технологической игрушкой: ее не хочется выпускать, ее не хочется терять из виду, будто новую плюшевую овечку. Линия настолько горячая, что скоро будет плавиться пластик. Дерек посматривает косо, но не вмешивается. Сам он изредка берет трубку, чтобы связаться с Ианом. Пока Долли непринужденно воркует с Магдой по телефону, Дерек налаживает контакт с человеком, который как бы из другого социального круга, — бойкий спортсмен, мажор, непринужденный мот и повеса. Они вдвоем тусуются в аркаде, на баскетбольной площадке, пьют пиво в коттедже. Дилан к ним присоединяется, но нечасто: аркады он не понимает, баскетбол играть не любит, а вот отдохнуть на мягком диване в скромной компании близких людей — рад. Дереку становится тоскливо. Весьма прозрачно: его друг отдаляется. Если долго и регулярно общаться с Долли, то становится видно, что он воспринимает себя как нечто половинчатое, как рожденного близнеца с нерожденной, погибшей сестрой и что эта плоть на месте разрыва бесконечно, не останавливаясь кровоточит. Бывает жутко, когда общаешься с другом, а у него начинает хлестать из душевной раны так сильно, будто это душ, — сцена из фильма ужасов. Ошпаривает кровавым кипятком — вспоротая искренность. Нутро других людей не отличается от анатомического месива, которое видит хирург после пляски скальпеля на коже. У Дерека так никогда не бывало. Даже когда его бросали подружки. Даже когда он ссорился с отцом чуть ли не до драки: понятно, что Уэст-младший легко бы повалил и навалял бы старику, но, к счастью, они оба вовремя остановились — и без помощи матери, без помощи женщин. Дилан разорван на две части и бесконечно истекает кровью — у Дерека настолько цельная и тугая кожа, что дышать тяжело. Сдавливает диафрагму. Они вдвоем были такими разными, но их дуэт выглядел так гармонично, каждый становился в нем лучше, чем был… и незнакомая женщина — нарочитая фам фаталь, кривляка, арлекин, загримированный под пьеро, — разрушает их отработанный сценический тандем. Мир вокруг такой нестабильный. Все разваливается. Когда Дерек, понурый и печальный (что ему обычно несвойственно), приходит в универ, то узнает от одногруппника, что расписание изменилось и пар сегодня не будет. Двое преподавателей внезапно поехали на научно-техническую конференцию отстаивать честь университета и рассказывать про бесшумные технологичные клавиши для персонального компьютера. — Тебе не кажется, что это как-то неадекватно? — говорит Дерек. — Что это за организация? В унике происходит черт-те что, чем занимается администрация, деканат? — Чего тебе не нравится? — отвечает одногруппник. — Наоборот круто — меньше мозги придется грузить. Уэст, дерни пива, ты какой-то нервный. — Извини, последнее время плохо сплю. Я пойду. Удачи. Уэст никогда не был прилежным учеником: часто отлынивал, предпочитал занятиям тусовки с друзьями; бывало, приходил пьяным в класс, тыкался в монитор компьютера, как заторможенный робот, и пытался накодить то, что должно оживить программу, его монстра Франкенштейна из единиц и нолей, будучи сам убитый алкоголем. Его оценки всегда колеблются между тройкой с плюсом и крепкой четверкой. Плохой, безответственный студент. Однако, у него есть определенные лимиты и стандарты в образовательном процессе. Дерек заходит на кафедру и спрашивает, правда ли отменены занятия. Ему отвечают: «Да, Уэст, оба ваших преподавателя уехали по срочным делам в соседний штат. Ваше отсутствие за прогул не сочтут. Вы свободны». Получив сухой, официальный ответ, Дерек выходит из университета, пропускает две сигареты в курилке и возвращается «домой». В комнате общежития никого нет. От Долли остается только мятая рубашка, брошенная на прилежно застеленную кровать бело-лавандовых цветов. Та слабая имитация дома в общаге, которая была между Дереком и Диланом, уже разрушена, будто карточный домик. Всю жизнь прожив с семьей под боком, в городке, где каждый друг друга знает и каждому желает всего наилучшего, Уэст не знал, что такое одиночество. До этого момента. Дерек берет с грязного, замусоренного стола телефон, сохранивший тепло человеческих ладоней, и набирает Иану. — Сап, молодой, — говорит Дерек. — Есть варик подтянуться к тебе? Конечно, есть. Дереку Уэсту всегда рады в их поместье. Мучительно долгая ночь. Из коттеджа Иана доносится приглушенная танцевальная музыка, сквозь шторы видны всполохи разноцветного света. Растолкав стеснительных зевак у двери, Дерек выбегает на улицу, врезается в деревянный столб веранды, сползает по нему и — на финише извергает рвоту на постриженный газон. Два часа ночи. Нужно решать, где уснуть. В доме Иана, битком набитом пьяным народом, как сардинами, — не вариант. Уэсту противны эти люди. Все до единого, кроме разве что Иана, но и он сейчас, со своей природной гиперактивностью и мультяшной эмоциональностью, раздражает. Получится ли доползти до общежития? Дерек садится на край веранды, положив ноги вдоль ступенек, и держится за голову. Почему он такое ничтожество? Он не должен испытывать такие эмоции. Ему… ему непривычно. Шутка ли, но пока он, беспардонное колхозище, сидел у себя в провинции, учился в школе, работал автомехаником, ел мамины спагетти, пил с пацанами пиво и спорил с отцом по поводу передач на кабельном, то ни единой негативной эмоции в сторону себя не испытывал. Он был занят делом, жил как все. Почему все сломалось? Почему все сломалось у него? Это ведь суть Долли — безгранично страдать, делая грустные глаза, глядя на женщин, в надежде на то, что эти жестокие существа проявят материнское сочувствие и роковую страсть. Дерек ведь прост и примитивен. Ему говорят, что он прост и примитивен. Он говорит себе, что он прост и примитивен. В нем нет места для таких эмоций, от которых хочется рыдать и блевать. Ведь они бесполезны. — Дерек Уэст? — раздается отдаленно знакомый голос сверху. Дерек задирает засаленную, лохматую голову. В острых, мужественных чертах лица видится кто-то известный, но сложно собрать образ в целостную картину, особенно по пьяни. Уэст щурится, придерживая разболевшийся живот, и не может вспомнить. На ветру колеблется серый плащ. — Это я, раньше представившийся вам как Юджин, — говорит мужчина и протягивает руку. — Приятно вас видеть. Юджин. Это оказывается Юджин, только без круглых очков и глупого выражения лица. — Привет, Ю… дж… — бормочет Дерек и неуклюже ловит чужую руку. — Насколько я помню, вы заподозрили, что в университете происходит что-то неладное. Это верное наблюдение. Вы правы. — Юджин достает из кармана какое-то удостоверение и в ночном полумраке показывает Уэсту. — Я тайный агент, который разрабатывает это дело и копает под руководство университета. Мое внедрение проходит неровно и нестабильно, так что моим руководством было принято решение завербовать кого-то из студентов. — Завер… верб… бр? — хрипит Дерек. — Именно. И выбор пал на вас, мистер Уэст. Внутри коттеджа Иана сменяется музыка, и ночь повисает в ненавистной тишине. Всполохи цветовой аппаратуры сквозь шторы выглядят как зрительные галлюцинации. Юджин буравит лицо Дерека взглядом и спрашивает: — Вы готовы дать отпор, мистер Уэст? Дерек сглатывает сухим горлом и отвечает: готов. — Операция объявляется открытой. Ждите указаний. Диверсия неизбежна. Звезды кружатся на небе, подобно карусели. Желудок давится желчью. От выпитого алкоголя слизистые настолько сухие, что вот-вот пойдут трещины: хочется пить, хочется влажного воздуха, хочется смочить уставшие глаза. Юджин жмет бессильную руку Дерека и уходит в коттедж, или от коттеджа, или вокруг коттеджа — сложно следить за серым плащом в полумраке ночи. Напоследок растерянно кивнув, Уэст теряет сознание и валится со ступенек веранды на газон.

*

«Я больше никогда не буду пить», — думает при пробуждении Дерек, ощущая тысячу пустынь в своей глотке и перелив бесчисленных колокольных звонов у себя в голове. Возле кровати — кровати? — сидит на резном стуле Долли, и его голубые глаза в обрамлении золотистых локонов выражают интенсивное беспокойство. — Ты в порядке, Дерек? — спрашивает он, придерживая лицо друга и кладя влажную тряпку на лоб. — Бывало и лучше. В проходе в комнату стоит Иан и громко ест попкорн из пачки, иногда отрываясь от этого увлекательного и вкусного занятия, чтобы облизнуть пальцы. Дерек оглядывается. Красивая комната с обилием старой и дорогой мебели, светло-синими обоями и встроенным в стену шкафом, зашторенными панорамными окнами. Одна из комнат в коттедже Эвансов. — Тебя нашли на улице без сознания, — говорит Долли. — Ну-у, мне кажется, это уже было не «без сознания», а просто сон, — вмешивается Иан. — Он спал у меня на газоне. — Иан, отстань! — капризничает Долли. — Омф шпал у миня на гащоне, — с набитым ртом повторяет Иан. — Прекрати! Ему было плохо. — Не надо спать у меня на газоне, он недавно постриженный. Долли вновь садится на стул и поджимает ноги. В его руке виднеется черный пластик телефона — телефона Дерека, подаренного Ианом. Ал-ло, ма-лыш? Они и сейчас на связи, на быстром созвоне, скорее всего. Стоит только отвернуться, как пойдет вызов: требуются томные, шлюшьи губы брюнеточки с каре у аппарата — у телефонного, если что. Скоро будет трясти от злобы. Дерек лежит на кровати, не пытаясь встать. Он чувствует себя так дерьмово, насколько способен его молодой, еще не окончательно уничтоженный организм. Иан, уходя, говорит, что принесет кофе. «Почему ты перенял от меня самое худшее?» — тихо спрашивает Долли. Вспыхнув злобой в душе, Дерек не отвечает. Во-первых, где этот герой-любовник пропадал? Во-вторых, Дерек, в отличие от некоторых, делает себе плохо не потому, что хочет привлечь чье-то внимание, чью-то ласку или пожалейку, а потому, что хочет оторваться и отвиснуть в порыве искреннего саморазрушительного гедонизма, как настоящий прожигатель жизни вроде Иана. Он оторва, а не лирический герой. К сожалению, вопреки своему здравомыслию, Дерек ощущает этот отвратительный сладкий привкус — случай того, когда о тебе заботятся после разрушительного для тебя эпизода. Главное, не приучиться к такой пагубной привычке. «Хочешь что-нибудь сказать?» — спрашивает Дилан. Не хочет. Они молчат вдвоем, пока за окном вьется ветер и мечет палую листву. В комнату заходит Иан с подносом: «А вот и кофа-а!» Он раздает по чашке горячего кофе каждому, после чего бросает поднос на пол: «Потом уберу». — Можно мне с молоком? — спрашивает Дилан. Телефон лежит между его скрещенных ног, упираясь в ширинку брюк, под самый ремень. — Я не пью чистый кофе. — Дэ-эмн, — дурашливо раздражается Иан, закатывая глаза, и берет чашку из лодочки ладоней Долли. — Ну, как скажете, дорогой гость! Любой каприз за наши нервы. Иан уходит. Они вновь ненадолго остаются вдвоем наедине. Дилан говорит: — Я, скорее всего, съеду из общежития. Ненадолго. Сердце Дерека пропускает удар. Неужто он останется совсем один? — Я не выписываюсь навсегда. У Магды немного побуду, пока можно. И переспрашивает: — Все в порядке? Это все ловушка. Господи, они живут в одной большой ловушке. Медвежий капкан смыкает пасти под ненавистные гудки мобильного телефона. Абонент недоступен. Дерек молча отпивает кофе, и его кипяток обжигает слизистые, как серная кислота.