14. преждевременный десерт

— Ты очень сладкий, — говорит Магда. Банана-сплит. Молочный коктейль. Взбитые сливки. — Долли, ты меня пугаешь, — говорит Магда. — С каждым днем ты все красивее и красивее в моих глазах. Дерек — первое блюдо: сырный суп или куриный бульон. Иан — второе: medium rare кусок стейка, с полусырыми прожилками и кровью. Дилан — мороженое на десерт: красивое, сладкое, холодное до онемения языка. Однако, Долли ведет себя прохладно только с малознакомыми людьми. Рядом с Магдой он так бесстыдно тает: одни белые капли после мороженого… Звучит двусмысленно. — Прекращай, — говорит Магда. — Что прекращать? — Смотреть так. Быть таким. Хватит. Дилан говорит, что ничего не понимает. — Красивые мужики хуже Муссолини. Ты ядерное оружие с бантиком. Калорийная бомба в виде десерта. — Мне должно быть обидно? — Почему? Я же говорю тебе комплименты на потеху твоему эго, дурашка. Мне не нужно тешить эго, говорит Дилан. — Врешь. Ты эгоист. Эгоистка. Голова у тебя эгоистка. — Нет! — отвечает Долли и тяжело молчит. Магда кладет меню на стол, подпирает щеку кулачком и впитывает это мрачное молчание, повисшее посреди их столика в дайнере. — Ладно, прости, малыш… перегнула. Я стерва. Ты красивый, милый, да, немного эгоистичный, но больше из-за тревоги. Ты слишком много думаешь о себе и о том, что окружающие слишком много думают о тебе… но это не так. Выдохни. — Я пытаюсь, — вешает нос Дилан. Умом он понимает, что излишнее волнение по поводу окружающего общества бесполезна, все слишком помешаны на себе и своих страстях, безумиях, либо делах, заботах, но эта дрянь в основании головного мозга — бессознательное, рептильный мозг, называйте, как хотите, — гудит от тревоги и шепчет: «Знаешь, что становилось с нашими предками, которых отвергало общество? их изгоняли и оставляли наедине с дикой природой… где были далеко не розовые пони и невинные ягнята». Отвратительно. Голова бедовая, да. С красивыми длинными волосами, но бедовая. — Спасибо за заботу, — говорит Долли. — Не за что, — отвечает Магда, незаметно сбрасывает туфельку и потирает коленку Дилана пяткой в нейлоновых колготках. Долли неловко улыбается и ловит стопу девушки. Им приносят по гриль-чизу с картошкой фри. Официантка — миловидная девушка, блондинка с прической под Монро, — кажется, замечает, как Дилан неуклюже массажирует ногу Магды под столом. «Приятного аппетита, малыши, — со снисходительной улыбкой говорит подавальщица и уходит. — Не забудьте, что впереди еще десерт!». Не забудут. — Давай поиграем, — говорит Магда, глядя в зеркальце и ощупывая свое лицо. — В какую? — В игру «Расскажи про друга». Расскажи про Уэста. Зачем он? Дилан не понимает суть. «В смысле — зачем?» — переспрашивает он. — Ну-у, зачем ты дружишь с ним? Вы друг друга видели — очень несочетаемые элементы. Наверно, тяжело с таким мужланистым пацаненком? Наверняка у нее был такого типа бывший ухажер — «мужланистый пацаненок». Дилан считывает, как она еле сдерживается, чтобы с ее губ не слетела очередная история о прошлых бегунках, бывших на его месте, претендовавших на его место. Место пока что не то чтобы козырное: не любовник, но и не друг. Тесные объятья и бесстыдный, местами грязный флирт никак не перейдут в обыкновенный поцелуй — чмок. — Ты чего… мы вполне гладко дружим, «без сучка и задоринки», как бы сказал сам Дерек. — Долли врет, нагло врет: никакая дружба невозможна без конфликтов, и у них с Дереком сейчас активная стадия выяснения отношений, слишком много препирательств, аж тошно, но — беспроблемное общение невыполнимо даже с компьютером, чего уж говорить про живого человека? — Скажем так. Магда берет в руки гриль-чиз сэндвич и надкусывает его. Сыр красиво тянется до самых губ и подбородка девушки, будто паутина слюны после поцелуя. Аппетитное зрелище. Прожевав сэндвич, Магда между делом говорит: «Не забудь руки помыть перед едой, о’кей?» И поспешно добавляет: «Мои ножки чистые, конечно, но мало ли какая зараза прилипла к ним в этом дайнере». Ее пятка скользит вдоль внутренней стороны бедра Дилана. Ох. Надо сдержаться. Долли молча кивает. — Скажем так, — повторяет Магда, глядя в окно. — Я всего лишь пытаюсь понять мужчин. Понимаешь ли, не очень опытна в этом вопросе… Ее стопа выскальзывает из рук Долли и вновь подцепляет краешек туфельки. Ложь. Ложь. Наглая ложь. Под флером кокетства. Долли морщится, встает с места и говорит, что ему пора помыть руки. Магда ест картошку и говорит: «Конечно, моя белоручка. Мой белотортик. Не жалей мыла». Дилан стеснительно улыбается, потирая тонкое запястье правой руки. Сравнение с традиционным свадебным тортом было излишним, наверно. Рановато… Прогуливаясь по мощеным улочкам города, Магда и Дилан заходят в комиссионный магазин. Пыльные полки полны как антиквариата, так и откровенного китчевого мусора, будто выброшенного из чуланов ополоумевших старух или выскочившего из рекламы по телевизору с различным хламом для детей среднего класса: рядом с розовым Ферби стоит фарфоровый грустный пьеро, рядом с виниловым диском Фрэнка Синатры — CD-диск кислотной электронной музыки. Здесь пахнет затхлостью, старостью и брошенностью — скорее всего, это пыль забивает нос и горло. Магда разглядывает старые журналы с нуарными детективными рассказами, ту самую pulp fiction, как у Тарантино, где есть роковые женщины с тяжелым макияжем, тяжелые пистолеты и детективы с тяжелой алкогольной зависимостью. Дилан находит небольшую лань — грациозное существо из белого как кость фарфора, с позолоченными копытцами. Оплатив покупку, Долли дарит это невинное животное подруге. — Ты что, за мной ухаживаешь? — лукаво смеется Магда и гладит крошечный фарфоровый череп лани, не больше подушечки пальца. — Ну что за малышка… Она благодарит: в ее заповеднике намечается пополнение.

*

Магда холодная. После той прогулки, после того неловкого разговора о Дереке, они отдаляются. Якобы проблема с академическими долгами — в ноябре. У студентки с идеально закрытыми сессиями. Последний телефонный звонок завершается словами: «Ты меня утомил». Это безумие. Такие изломанные лабиринты разума, будто нарисованные помешанным художником-сюрреалистом. Дилану никогда не понять такое мышление: он всего лишь жалкий невротик, жертва тревог и психосоматических судорог, кровавые десна мироточат, как иконы; и пограничное мышление Магды на пунктирной линии между нормой и патологией ему не понять. Женщины взбалмошные. Женщины сумасшедшие. Мама — до тех пор, пока не стала убитым до состояние вечной полудремы фантомом, — была такой же. У Дилана были такие же одноклассницы. Такие же героини его (или скорее, их? всего лишь с его участием?) интрижек, эфемерных и коротких, как ложное воспоминание. Дилана постоянно окружают женщины, чей эмоциональный фон в голове играет бесконечную светомузыку — причина эпилептических припадков и передозировок. Они и раньше могли не видеться по семь дней, но тогда связь между ними была приятельская, еле ощутимая. Перерывы в общении не подрывали никакого душевного спокойствия, потому что Магда и не была залогом душевного спокойствия. Сейчас тяжелее. Сердце будто жилами привязано к кровеносным сосудам Магды, и без ее присутствия главная, сердечная, мышца организма повисает в невесомости, натянутое над бездной. Долли плохо. Ему нужно начать контролировать чувства. Ему нужно не влюбляться в Магду сильнее и сильнее. Женщины не ценят, когда их любят. Это скажет Дерек — циник в синем воротнике рабочих кварталов. Это скажет Иан — богемный прожигатель жизни, не знающий лишений и слова «нет». Это знает Дилан. И чем заниматься, когда тебя не любят? Учиться? Спиваться? Дилан оглядывает свое окружение и не находит ответов. Лишь выясняет себе же в укор, что он, весьма красивый и смышленый юноша (как минимум, так говорила Магда… раньше), занимает весьма пассивную роль по жизни. Будто герой сентиментальных романов восемнадцатого века, он не может найти себя за пределами чувства, увлечь иным делом. Дилан занимается весьма ожидаемым для филолога шагом: пробует писать стихи. Но, не окончив и двух виршей, впадает в такие дебри самоненависти, что раздирает листочки в труху, компрессирует их на дне мусорной корзины, после накидывает сверху пищевых отходов и сигаретных бычков из банки Дерека. Дерек кричит и ругается, когда видит, что его заветная банка томатного супа — как у Энди Уорхола, между прочим, — пуста. Долли демонстративно роняет взгляд и тихонько извиняется. Уэст сразу остывает: он не может злиться на такое безобидное, беспомощное существо. Хорошо, решает Долли. Нужно зайти к вопросу с другого угла. Разочаровавшись в своей нынешней реальности, Дилан начинает днями и ночами сидеть в общежитии и читать книги. Таким активным чтением он не занимался давно. Дерек улавливает перемену в поведении друга и спрашивает, что такое и как дела у Магды. Долли невнятно говорит про завалы по учебе. Дерек отвечает, что даже у него пока что нет завалов и крупных неприятностей, а студент он — прости господи. Дилан не отвечает. Ему стыдно. Скорее всего, стыдно за свою мягкость и ненужность. Он сам не знает. В коридорах университета Долли встречает Иана. Они здороваются. Дилан собирается уже семенить дальше по своим делам, но его за плечо хватает Иан и говорит: — Не интересуешься криптографией? Дилан думает: «Что?» Иан, заметив замешательство, видит в этом огромное пространство для маневра, хватает Долли за плечо и начинает стелить речь: — Собственно, криптография. Научная дисциплина о расшифровке текстов. Сложная и к тому же жутко интересная вещь! У нас будет небольшое тематическое внеклассовое мероприятие, на него зовут всех. Я сам с радостью сгоняю — знаешь ли, люблю загадки! Кто такой Джек Потрошитель, реален ли Бермудский треугольник, посещали ли инопланетяне коровник в Техасе?.. и шифры — это одна из граней загадок. Календарь Майя до сих не могут разгадать, а между тем, проклевываются намеки, что конец света будет в двухтысячном году? Врубаешь? Нам жить осталось ну годика четыре, может, пять… в общем, дисциплина необходимая для спасения человечества! Я иду на этот движ и тебя зову. Ты парень толковый, тебе понравится. Дерек меня уже послал куда подальше. Сухо сглотнув, Дилан говорит: — Ну-у, я не против. А когда оно? Иан с дикими глазами отвечает: — Через час. Покупай кока-колу или воду — и на базу. Я прослежу. Аудитория триста два. — Х-хорошо, Иан… — Чао, братишк. Час Дилан прохлаждается то в коридорах университета, подобно неупокойному призраку, то в библиотеке, где ленно листает книги, не вникая особо в их содержание: пара рассказов вылетает полностью из головы, как сквозное ранение. Наконец, часы показывают, что до начала мероприятия остается десять минут. Долли встает, возвращает книгу на полку и направляется в аудиторию. Кабинет наполнен где-то на треть, много незанятых мест. По привычке пугливый Дилан хочет забиться в угол, окружить себя буферной зоной пустых стульев, но углы уже заняты незнакомыми разгильдяями, две компании: более спортивная, «качковая», как Иан, и более неформальная, похожая чем-то на Дерека в образе Плаксы. Долли блуждает среди рядов стульев, неспособный упокоиться и успокоиться. В ушах неприятно звенит даже сквозь привычный шум аудитории: гул разговоров, скрипы, неопределенного рода хлопки и перелистывания страниц. Наконец, Дилана замечает Иан, берет под локоть и садит к себе, во второй ряд. Рядом оказывается Джина. Ее мягкие волосы тянутся до самых лопаток, до третьего или четвертого грудного позвонка. Девушка мягко улыбается, завидев всклоченного Долли. Видимо, ее умиляет сцена того, как матушка-гусыня Иан резво и властно управляет своим гусенком. «Матушка-гусыня Иан» — это парадоксальный, но наиболее подходящий к повесе и разгильдяю Иану образ. Внутри него есть эта странная черта… покровительства. Видимо, специфика богатого, благородного воспитания папой-мещанином — очередной парадокс: отец, что называется на языке Дерека, «жлоб», а сынишка уже без пяти минут граф и голубая кровь; только костюму-тройке предпочитает спортивную форму, кепочку с прямым козырьком и баскетбольные кроссовки — обувь ценою с половину внутренностей ЖКТ человека на черном рынке. Бедные люди за такой люкс отдают почки, кусочки печени, желчные пузыри и литры донорской крови. — Привет, Дилан, — говорит Джина. Она сегодня одета строго, и вместо юбки у нее брюки, слегка расклешенные книзу, к туфелькам с невысоким каблуком. — От тебя приятно пахнет. — Пр-р, спс-с, — выдавая рваная звуки, отвечает Долли. Его почему-то начинает нервировать все происходящее. Встреча с призраком прошлого его пугает больше нужного, аж самому стыдно. Постоянные гнетущие мысли о Магде сделали из него очень забитого человека, более уязвимого, чем ранее. Без ощущения Магды у себя под плечом Долли будто без брони: стоит посреди поля брани современного социума в одной рубашке, как на забой. — Пахнет молоком, — говорит Иан, — и беременной кошкой. — Причем здесь беременные кошки? — морщится Джина. — Это молочная база, с цитрусами и белыми цветами по верхам, снизу чувствуется металлический привкус… — Слоеный торт? Наполеон? — Иан, с тобой невозможно общаться. Долли стыдливо молчит. Взбесившись от собственной робости, он с нарочитым усилием поворачивается к Джине и четко произносит: — Спасибо за комплимент. Я иногда ношу духи… по настроению. И к мероприятиям всяким. Я не планировал сюда приходить, но так совпало, что с утра у меня было настроение приятно пахнуть. Обычно никто не слышит аромат, потому что он весьма интимный и т-телесный. Только под конец он слетает немного с уверенного тона, из-за подобранной лексики: слова «интимный» и «телесный» навевают интимные и телесные ассоциации, внезапно, а Долли не планировал флиртовать или как-то пошловато шутить. Джина молча кивает с понимающим видом. Иан крутит головой, как беспокойный грызун, и видит кого-то из своего племени качков, и ненадолго покидает Джину и Дилана. Раньше Джина была одногруппницей Долли, и после их неудачного общения учебный процесс пропитался напряжением и нависшей тревогой — как минимум, для самого юноши. Где-то в октябре Джина столкнулась с неизвестными жизненными трудностями и ушла в полную занятость на работе, из-за чего по учебе перевелась в группу с неполной, гибридной посещаемостью и ходила в университет с ломанным графиком, больше похожим на неудачно срощенную кость. Ритм жизни Джины и был неудачно срошенной костью: нет баланса между учебой, работой, личной жизнью, какими-то душевными незаурядицами. У Джины макияж, много тонального крема, но под глазами просвечивают синяки усталости. Говорит, что сейчас работает в общепите. Она жалеет, что пошла в университет изучать филологию, а не окончила какую-то шарагу на плотника или какие-то ускоренные курсы по рабочей специальности. В стране белых воротничков сейчас не хватает по-настоящему рабочих рук, которые не «Майкрософты» открывают, а чинят сантехнику или машины. — Я тебе завидую очень, — признается Джина. — В тебе есть эта невинная беззаботность, белоручковость, по-настоящему поэтичная душа, которую еще не испортил ни один день трудового стажа. Ты мечта для фантазерок и мечтательниц. — Не думаю, что таких много и что такие не руководствуются прагматичными принципами в жизни, — отвечает Дилан. Мечты и фантазии отдельно, хлеб насущный и выживание в социуме — отдельно. — Ты очень жадный до внимания, — говорит Джина. — Твой запах меня успокаивает. Я сегодня спала три часа, говорит Джина. Вчера я спала два часа, говорит Джина. Появляется Иан и спрашивает: а позавчера ты спала один час, я прав? — Нет, Иан, позавчера я поспала здоровых восемь часов, — говорит Джина. — Но все равно проснулась разбитой. — М-да, я такое могу понять только с похмелья или последствий каких-нибудь растений, знаете ли… — Мы знаем, что ты очень крутой, Иан, — мягко, но иронично замечает Долли. — Я напоминаю. Повторенье — мать ученья, смекаете? сечете? шарите? врубаетесь? Он мог бы и дальше перечислять жаргонные синонимы к слову «понимаете», но старенький лектор прокашливается и начинает свой рассказ. Аудитория затихает. Лектор рассказывает про истоки криптографии, про древние шифры древних людей на узелках, веревочках и коровьих лепешках. Последнее — неточно. Иан внимательно слушает и даже записывает. Джина слабенько пихает Дилана плечом и спрашивает: «Я слышала, у вас с Магдой что-то намечается?» Долли вновь попадает в неловкую ситуацию. Последний раз он общался с Магдой три дня и семнадцать часов назад. Их общение повисает. Магда клянется, что не тусуется, шляется и выпивает в музыкальных магазинах с богемными знакомыми (друзей у нее, по ее же определению, нет), а бо́тает, что есть сил, не вылезая из комнаты и питаясь доставками. Справедливости ради — за последние многие сутки в городе Магду не видел ни Долли, ни Дерек, ни кто-либо еще из окружения. Но... ах, так не хочется быть честным: да, трусливый и слабодушный Дилан не уверен в себе и думает, что это ложь. Его раньше «сливали» подобным образом, и этот опыт постепенного игнорирования, пренебрежения, будто ты прекрасный сад, который бросили на растерзание сорнякам и варварской природе, Дилану не понравился. В уме он держит вариант, что с вероятностью процентов семьдесят его скоро пошлют куда подальше, и общение сгинет. Но на публике лучше не показывать такие упаднические настроения — тем более в них нет трупно-сладенького декадентского флера, а только потливая трусливость и юношеская уязвимость. Свою слабость перед женщинами показывать нельзя. Джина слабенько пихает Дилана плечом и спрашивает: «Я слышала, у вас с Магдой что-то намечается?» Дилан отвечает: «Да, она очень классная, заставляет меня шевелиться. Мало кто способен меня подбить на... активный отдых. И, чего кривить душой, она красивая, привлекательная девушка... мне нравятся ее вечногрустные черты лица». Услышав это, Джина неловко улыбается и спрашивает: «Тебе нравятся женственные девушки, да?» Дилан отвечает: да, естественно. «Извини, просто есть такое мнение, что, ну, женоподобным мальчикам, со сниженными содержанием мужских гормонов, нравятся более маскулинные девочки, с повышенным содержанием мужских гормонов», — говорит Джина. Долли молчит. Ему буквально нечего сказать. Косвенный намек на то, что он гормональная катастрофа, радости не принес. Дилан думает, что из всего перечня к врачей нужно, наверно, и эндокринолога навестить. Видимо, Джина понимает, что сказала неприятную глупость, и затихает. «Я так не считаю», — поспешно говорит она. Дилан молча кивает. Иан самозабвенно слушает про шифры, опубликованные в викторианской английской газете. «Как дела с твоим парнем?» — из вежливости спрашивает Дилан. Не поднимая головы, Джина говорит: «Нормально».

*

Возможно, она взаправду ведьма — и костюм на Хэллоуин не был игрой, всего лишь шуткой. Тем же вечером Магда, будто считав тонкие настроения Дилана, звонит по телефону. «Ненавижу жизнь. Я по тебе жутко скучаю», — говорит Магда. «Теория общения с клиентами такой отстой, препод заставляет штудировать этикет как правила грамматики», — говорит Магда. «Смотрю в книгу, а мысли только о том, что я хочу трахаться», — говорит Магда. Когда у них происходит активный диалог, в комнату заходит Дерек с бутылкой рома в руке. Друг отчетливо пьян. Он рвано произносит: «Опять треплетесь по телефону? Что ж вы не отлипаете от моего мобильника, а. Надо с людьми вживую говорить, со своими близкими, соседями». Выразив свое недовольство, он валится на кровать и быстро засыпает. Магда предлагает две вещи. Во-первых, завтра снова созвониться. Во-вторых, собраться в пятницу и затусить. Дилан, подобно подобранному на улице котенку, только рад такому и на все согласен. Днем следующего дня они говорят по телефону два часа подряд. Не отошедший от пьянки Дерек пьет колу и под конец диалога выдает: «Вам не надоедает постоянно говорить по мобиле? Никакого воздуха. Так задушнить друг друга можно». Друг как-то быстро забывает, что до этого был немалый такой период, когда Дилан и Магда не общались в принципе: ни вживую, ни по телефону, ни телеграммами. В пятницу Магда и Долли идут гулять. Это ветреный ноябрь. Дилан кутается в длинный бежевый шарф, сует руки в карманы пальто и терпит то, что ветер мечет его волосы во все стороны, будто золотой салют. Глаза Долли сверкают чем-то грустным на фоне серого, как бетон, неба. У бутика секонд-хенда появляется Магда. Какая же она стерва. Но ее лицо завораживает. В нем есть две противоречивые черты: с одной стороны, лик Магды выражает безразличное лицо стервы, «resting bitch face», как у модели Vivienne Westwood, как у ожившего манекена; кажется, будто она находится под вечным влиянием барбитуратов — образцовая голливудская дива эпохи нуара и джаза; с другой стороны, тонкая челюсть Магды, ее неровные, но острые зубы, сокрытые за пышными мягкими губами, уподобляют ее чему-то хищному — акуле, касатке; существу, способному в толще воды учуять одну единственную каплю крови и стремглав нагнать жертву. Та самая жертва, пустившая маленькую каплю крови, — это Дилан. Глядя на Магду, одни хотят ее ударить, другие — овладеть ею самым грубым способом, как будто резиновой. Но Магда это фарфор, а не резина. Как и Долли. Они одного обжига и одного материала. Магда приветственно обнимает Дилана, гладит его по щеке и целует в губы. Мягко. Почти по-семейному. Ее глаза такие же серые, как ноябрьское небо. Как бетон тротуара, который ты видишь, падая с небес Уолл-стрит. Как серый металл клинка. — Дилан, — говорит Магда. — Я так не могу. Мне очень одиноко. Долли учащенно дышит. — Без тебя, — говорит Магда. Тело трепещет и подрагивает как пред припадком. — Переезжай пожить ко мне, мой мальчик. Магда нервозно расстегивает пальто Дилана и запускает под него свои руки, сначала обнимая талию, но позже бесстыдно спускаясь к бедрам. — Я хочу жить со своим парнем, — говорит Магда. Дилан прикрывает глаза и шепчет: «Я тоже. Тоже хочу жить и просыпаться с тобой». — Малыш, — отвечает Магда и льнет губами к его губам. Грязно, слюняво, с языком. Ее острые ногти впиваются в плоть Дилана сквозь брюки, чуть ли не пробивают тазобедренный сустав. Такой властный, агрессивный поцелуй. Долли мягко берет лицо Магды в свои ладони. — Такой сладкий запах, — прервавшись, говорит девушка. — Тебя хочется съесть. — Потерпи до… дома. Их нового дома. Дилан так давно не говорил этих слов: в основном они с Дереком после учебы, или тусовок, или ублюдских попоек, шли в общагу, а не домой. Магда игриво улыбается, обнажая хищные зубы: — Хорошо, котенок. Преждевременный десерт с пропущенным вторым блюдом — вот так это ощущается. Что-то они вдвоем пропустили. Но Дилану без разницы.