16. кровь и вино

Это сродни пробуждению мертвым телом. Бездушным и неподвижным. Дерек не знает, чей это дом: помещение не похоже ни на общежитие, ни на коттедж Иана, где он и проводит сейчас бо́льшую часть времени. Это какая-то незнакомая блат-хата. Возможно, в каком-то гетто. В другом городе. В другом штате. Это большие проблемы. Под рукой оказывается недопитый «Бейлис». Боже, спасибо. Грешной душе Дерека не хватает немного опохмелиться: доппинг ему поможет. Семнадцать «оборотов» сливочного ликера вливаются в желудочный сок как родные. Тощая рука с тонким запястьем и длинными ногтями-стилетами касается в замызганных джинсах бедра Дерека. Он оборачивается. Неизвестная блондинка лежит на диване и спрашивает: «Дерек, ты все еще любишь меня?» Кто это? «Извини, мне плохо, не могу реагировать на окружающую действительность», — отвечает Дерек, заливает в горло еще немного «бейлиса» и продолжает свою прискорбную одиссею по притонам и хатам, вечеринкам и флэтам. Хроническое алкогольное опьянение дает мифологическим оттенок происходящего. «Дерек, опять бухаешь?» — спросит сторонний наблюдатель. Да. Да. Опять, снова, постоянно, навсегда и бесконечно. Уэст не понимает этот мир. Пытаясь быть как все, он впал в нелепый бунт, после чего повис в невесомой проспиртованной стагнации. Иан оказывается в другой спальне. С какой-то лярвой. Тоже голубоглазая тощая блондинка. Смешно ли: Дерек думает, что все эти шалавы как-то напоминают ему Долли, его друга, съехавшего с общежития к… — Че ты? — спрашивает Уэст и заливается «бейлисом». Подтягивая трусы, Иан отвечает: — Я заряжен. И определенно протрезвел. Можем пуллапнуться в мою тачку и поехать двигаться, понимаешь? — «Двигаться» — в каком плане? Я, к'нешн, «за»… но хочу знать, что мы будем делать. Иан вскакивает и говорит: — Сначала — дайнер в стиле пятидесятых, как в «Криминальном чтиве». Я хочу есть. Денюжек на жрачку я тебе подкину, братиш. Поляна за мой счет. — Отлично. А дальше? грабить аптеки и тащить валиум и оксикодон? — Было бы круто, но, к сожалению, я не одуревшая от ломки деревенщина, а сын респектабельного ресурсного магната, мне такое нельзя. — Классовое различие нас когда-нибудь рассорит. — Не думаю. «Не грабить аптеки» — как будто межклассовая аксиома, нет? Незнакомая блондинка невнятно мычит, ворочаясь в кровати. Иан предлагает дать газу и уже покинуть проклятую комнату, пока расстроенная молодая женщина не проснулась.

*

Они ублюдки. Дерек ворует с неизвестного вертепа немного выпивки. У них два ящика пива, пять маленьких шкаликов виски от Jack Daniels, полкоробки водки и целое множество девчачьих цветастых коктейлей, сидров, пивных напитков. Не то чтобы пацанам все это нужно было — но когда ты разворовываешь чужой флэт, весьма пропитый, прокуренный и проколотый чем только можно, то сложно, невероятно сложно остановиться. Что они? напишут заявление в полицию? или попытаются найти самого Дерека и навалять ему? Бестолочи. Дерек раскидает и перережет каждого, а братик Иан прикроет, он такие движения любит, они его встряхивают, заставляют кровь кипеть от адреналина в толстых гипертрофированных жилах. Единственное, что вызывает опасение у Дерека, — это шкалики. Нет ничего более бичевого, нищенского, пропитанного энергетикой бездомного пропойцы, чем шкалики по полпинты. Однако Дерек знал: рано или поздно догон его заставит уничтожать чекушки, как настоящего хобо. Стейк. Картофель фри. Крепкий кофе. Незаметно подлить в него виски — вот и пошел в расход первый шкалик. Иан и Дерек недолго сидят в дайнере, слушая старые американские хиты блюза и джаза, в которых томные темнокожие или печальные белые мужчины поют о своей грусти поверх аккомпанемента пианино или саксофона. Дерек не то чтобы сильно разбирается. Дома он слушал поп-музыку и кантри, так что его музыкальные вкусы ограничены. Вдохновленный эстетикой, Иан — непривычно для своего образа — много говорит про Мэрилин Монро, какой красавицей и умницей она была; про Элвиса Пресли; про барбитураты и рокабилли. Дерек пьянеет от помеси кофе и виски. Пора дергать, говорит он. Иан соглашается. И предлагает выехать за город и пострелять по банкам. Отлично. Просто отлично. На пьяную голову Дерек хочет именно что взять оружие в руки. Нельзя? Ему плевать. — Едем, брат. Они прыгают в машину и отправляются на пустырь. Иан ошибается: стрельбище оказывается в пределах городской застройки, но в таком заброшенном квартале нет никого лишнего, чтобы настучать. Это полугетто. Они вдвоем оказываются напротив заброшенного участка, дома с заколоченными окнами, и братик Иан, оскалившись отбеленными подобно сантехнике зубами, в свете тусклого уличного фонаря спрашивает «играем?» Дереку остается лишь согласиться. Банки пивные и в том числе из-под томатного супа Campbell. Стволы лежат в багажнике. Иан достает их — это настоящий огнестрел. Карабин и дробовик. «Что ты выбираешь, брат?» — спрашивает Иан. То, что помощнее и страшнее. Алюминиевые хлопья взлетают в небо, когда Дерек нажимает спусковой крючок. Дробовик кашляет мощнейшими взрывами, в воздухе повисает пороховая отрыжка. Это полное мясо, как сказал бы двенадцатилетний Дерек. В эти выстрелы он вкладывает всю свою боль, злобу и ненависть. Иан работает иначе: его выстрелы идут с меньшей частотой, более расхлябанно, по-игровому. Баночки отлетают, как утки в игре на приставке. Видно, что Иан Эванс умеет обращаться с оружием, в отличие от деревенщины Дерека: тот стрелял дома из ружья, от балды, по банкам и бешеным собакам. Ничего серьезного. Людей они не убивают. Пусть и есть на свете люди, чьей смерти Дерек хочет… и наверняка у Иана есть такие персонажи… но Дерек делает глоток из шкалика виски и опускает свое ружье. Семь банок убиты и распотрошены дробью. Этого достаточно. Иан настреливает девять и тоже останавливается. — Нормально оттянулись, бро? — спрашивает он. — Мне понравилось. Не знал, что у тебя есть стволы в машине. — Жизнь — вещь превратная. Если взял огнетушитель и аптечку, то почему еще не вооружиться по-человечески? — Это здраво. Ты мужик толковый. Когда они уезжают из заброшенного района, Дерек прислоняется к стеклу машины и, прикрыв глаза, ловит видения-воспоминания. Будто это не алкоголь в его системе, а какая-то кислота. В общежитии Дереку будет так одиноко. Он не хочет возвращаться. Может, вновь напроситься на ночь к Иану? который раз за эту неделю… Тошнотворно. У них столько бухла. И у мажора Иана столько связей: они могут вписаться почти в любую хату и отвиснуть так, что «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» покажется католической литературой уровня детской книжки «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет». Ты здесь, Долли? Это я, Дерек. Убитый. Убуханный. Мерзкий, небритый, вонючий, отвратительный, одинокий и никому на хер не нужный. Может, все же напроситься к Иану? Это безумное место. Университет замешан в каких-то мутных мошеннических схемах: очень много лишних людей, огромная проходимость, половина заведения это мертвые крыла. Под боком такой большой заговор — он буквально упирается под ребра и мешает жить. Ощущается как лезвие ножа в межреберье. Но чем сейчас занят великий разоблачитель Дерек Уэст? Проклятая пьянь. Можно сколько угодно, последовав советам Долли, читать французских поэтов: Рембо, Верлена, Бодлера — и утешать себя, что ты такой же проклятый художник жизни, не отребье, как в книжках Берроуза, а прекрасная патология — цветок из плоти и крови с болезненными, варикозными прожилками. Нет. Нет. Дерек ничтожество и пьянь. Четвертый шкалик заливает горло, как водопад. Он не сможет пробыть ночь с живым человеком в доме. Придется спать в общежитии. Чтобы позорный психоз остался незамеченным. В общежитии много людей, как в муравейнике, но ты остаешься один, как в карцере. Общага живет не ради тебя. И ты не то чтобы живешь ради нее. Всего лишь элемент в общем пучке. — Удачи, брат. Выспись. — Постараюсь. — Ты сколько на флэте проспал? — Э-э, часа три. — Удивлен, что нам не нарисовали усы или огромные члены на лбу и щеках. — Я обрыскал всю хату и у них не было маркера. — Нищета и босяки чертовы. Иан уезжает. Это конец вечера.

*

Комната пахнет табачным дымом, пылью, людьми. От кровати Дилана все еще исходит его специфический аромат — молочный, отдающий выпечкой; запах младенцев, детей, женщин — хрупкого и ломкого в людском мире. Дерек никогда не любил духи и вычурные ароматы, а если и носил их, то это обычно были безвкусные одеколоны, чтобы бросить пыль (и спирт) в глаза. Сейчас этот молочный запах сводит с ума. Уже четвертый день Дилан кувыркается с Магдой, и от его внимания остались сущие крошки — один звонок на второй день ночью. «Дерек, ха-ха, у меня осталась твоя электробритва…» Да, у них постоянно бардак. «И мне нужно забрать тот диск с Deftones». Никогда не знал, что он слушает тяжелую и грязную музыку. «Мне его подарила Магда». М. Понятно. Дерек наливает в пластиковый стаканчик водку. Четверть. Треть. Большую треть. Берет во вторую руку банку пепси. Выпивает водку — залпом. Делает глоток пепси — маленький, еле касаясь банки губами. Добро пожаловать в общежитие, Дерек. В груди Уэста рождается безграничная боль, которую не получается заглушить выпивкой. Возможно, даже пустота. Бездонная и жадная, изъедающая душу подобно тому, как язва изъедает желудок. Сучья дочь. Дерек выпивает еще немного и встает. Ему хочется в туалет. Рычит слив унитаза. Уэст стоит напротив зеркала и с отвращением взирает на свое отражение. В теле алкоголя столько, что Дерек может гореть и плавиться, как восковая свеча. Человек в зеркале небрит, растрепан, и его черные волосы блестят сальным блеском, а глаза блестят блеском пьяным. И это существо пытается спастись от одиночества и выйти в общество. Кулак разбивает зеркало на осколки. На костяшках появляются кровь и ссадины. Даже не думая Дерек продолжает свой дебош. Раковина ломается пополам, обнажая железо сантехники. Брызгает вода. Уэст сносит бачок унитаза. Швыряет осколок раковины в червоточину обоссанного слива. Окровавленные осколки зеркала летают по всей комнате, как снежинки зимой. Когда Ван в одних трусах приходит на шум и брызги в ванную, то видит тяжело дышащего Дерека с окровавленными руками и свирепыми глазами, сидящего на кафеле в углу комнаты. Труба не выдерживает. Кипяток тугой струей брызгает на тело Вана и ошпаривает его пах. Ван кричит на китайском и, кажется, это очень грубые нецензурные оскорбления. Дерека тошнит рыжей как октябрь рвотой между ног. Но это уже ноябрь, и он кончается. Скоро зима. Будет холодно. И одиноко.