17. папа

Это начинается как обычное ленное утро их совместной жизни, которое может перейти в очередной сеанс спонтанного секса. Однако, сладкая жизнь небесконечна: рано или поздно за ней следует кариес. И пришло время расплачиваться зубами за полученные удовольствия. Возможно, даже буквально. За дверью раздается нескончаемый грохот. Магда трясет Долли за плечо и шепчет: — Папа пришел. Одевайся. Срочно, я сказала, дурень. Дилан все понимает. Быстро оценив ситуацию, заспанный, с непочищенными зубами, он одевается в самый прилежный и вылизанный свой комплект одежды, в котором так легко воздействовать на стареньких профессоров женского пола и получать их расположения в адрес хрупкого, утонченного юноши, сошедшего будто со строк французской поэзии девятнадцатого века. На отца Магды это — в теории — должно произвести более смазанное, но такое же эффектное впечатление. Дверь открывается. Отец входит. Папа Магды оказывается высокий худосочный мужчина, с темной копной волос и навощенными усами. Одет он в классический костюм по фигуре, причем слишком фигуристый, отчего почти видны контуры выпирающих коленных чашечек. Отец расхаживает по квартире, оценивает общий беспорядок и — видит Долли. — Здравствуйте, — говорит Дилан. — Это что за сторонний элемент в квартире? — строго спрашивает отец. Магда отвечает, мягко улыбаясь: «Друг. Он живет так-то в общежитии, но их блок затопило, теперь везде сплошной ремонт… жить ему негде, вот и приютила». Друг. Ясно. Долли проглатывает обиду, убеждая себя, что это все ложь и вынужденная мера, но собственная впечатлительность и бесподобные навыки лжи Магды, которые проявляются в ее живописной естественной мимике и жестикуляции, заставляют поверить, что между ними реально — извращенная дружба с привилегиями. Дилан, человек тревожный и не любящий такие подвешенные состояния, вздрагивает от услышанных слов. Это не припадок. Просто спонтанная судорога. — Очередной друг, — добивает отец. — И как зовут этого друга? — Д… Дилан, — говорит Магда. — Хорошо, Дилан. Я Питер Рихтер, отец Магды Рихтер и по совместительству директор нашего — и вашего — университета и также его филологического отдела. Моя дочь учится немного в другом отделении, поэтому мне сложнее ее контролировать, совсем от рук отбилась, но, слава Христу, это все еще один университет… — Мне очень нравится ваш университет. Я живу филологией и литературой. — Приятно слышать. Питер Рихтер оглядывается и, гнусаво шмыгнув носом, жмет руку Дилану. С нажимом. — У вас слабое рукопожатие, юноша. — Я сам по себе слабый из-за болезней, у меня без пяти минут эпилептический статус, судороги, астения, проблемы со спиной и, возможно, с сердцем — нескончаемая тахикардия. Не задумываясь о такте и вежливости, Питер Рихтер разворачивается и методично расспрашивает дочь: — Магда, ты где находишь таких мужиков? «друзей»? В хосписах? — Папа, не криви лицо, ты сам такой же болезный. Это не говоря уж о твоих проблемах с гем… — Это не относится к теме. Мне пятьдесят один. Мне полагается потихоньку разваливаться. А этому юноше дай бог шестнадцать есть. — Мне восемнадцать… — Очевидно, несовершеннолетнего к нам бы не приняли. Но все же. Такой юный вид и такие болячки. Это ужас, молодой человек. Как вы запустили свое здоровье? У вас дурная родословная? Да, искреннее думает Дилан, понурив голову, но не говорит вслух. Очень дурная родословная. Мать-неврастеничка, не слезающая с допинга, поменявшая винишко и прочий алкоголь на таблетки для сна, для спокойствия, для мышечного расслабления — снотворные, анксиолитики, миорелаксанты. Отец-колхозан, буквально порождение ферм Среднего Запада, с их бескрайними полями кукурузы и бедной цивилизацией. Такое вычурное, эстетствующее существо вышло из союза пульсирующего комка напряженных нервов (невроза) и провинциального хамства. И от такой родословной достались характерные болячки. Преимущественно от мамы, потому что она воспитывала Дилана. У отца за эти короткие промежутки жестокого, полного ненависти и грубости лета слепить из Долли мужика не получилось, только попользоваться им как басбоем и кормителем скотины. Дилан стыдливо молчит. Магда говорит: — Отец, тебя не должно волновать, с кем общается твоя взрослая дочь, пока это не угрожает жизни ни ей, ни ее товарищам. — Ты очень рассудительная девушка, Магдалина. У тебя это не отнять. — Сам знаешь, кто меня этому научил, па. Отец вздыхает и окидывает Долли взглядом. Говорит: «Хоть бы на мужика был бы похож, а то выглядит как твоя младшая сестренка», — и уходит. Магда хихикает ему в спину, затем поворачивается к Дилану и посылает воздушный поцелуй — цемк! Долли вяло улыбается, потирая локоть. Настроение с утра испорчено. Хлопает дверь. Магда выходит с отцом на улицу. Оставшись в одиночестве, Дилан садится на край кровати, сводит колени вместе и кладет на ноги руки. В позе кроткой монашки он сидит оставшееся время, думая… думая о не очень хороших вещах. Скорее, занимаясь самоунижением и самоедством у себя в голове. И от этого становится только хуже. По фарфоровой щеке Дилана стекает одна слеза. Большее себе он после такого унижения позволить не может.

*

Это ужас. Апофеоз глупости, идиотизма, безрассудства. Это просто позорище. После баскетбольного триумфа стать известным тем, что разнес толчок в общаге. Это неописуемо. Даже нечего сказать — это максимально дебильный поступок. За произошедшее настолько по-настоящему стыдно, что будто это единственная искреннее чувство, испытанное за всю жизнь. Сильнее любви и ненависти. Есть только стыд и отвращение. Дерека настигают большие неприятности. Погром и дебош в общежитии ему с рук не сходит, а тяжелое алкогольное опьянение становится не оправданием — нет, это отягчающее обстоятельство, и администрация общежития приходит в ярость, когда узнает, что очередной бестолковый студент по пьяни разнес санузел. И еще залил его кровью, а затем оросил своей рвотой. Естественно, его ведут к директору. Питер Рихтер принимает Дерека к четвертому часу вечера, и к тому времени они оба уже знатно помотаны своими тяготами и обязанностями, так что беседа предстоит тяжелая. Встав с пластикового стульчика в коридоре университета, Уэст стучится и, наконец, входит в кабинет. Последним посетителем за сегодня. Кабинет Питера Рихтера представляет собой убранство стареющего психопата, явно помотанного Уолл-стритом и академической системой. Что-то между «Американским психопатом» Эллиса и «Белым шумом» Делилло — ни того, ни другого Дерек не читал, но уверен: Питера Рихтера можно уместить в этих двух книгах, забыв все сказки о том, что каждая личность это космос и бесконечная вселенная идей. Нет, некоторых людей можно уместить в книжках толщиной на два-четыре дюйма. Интерьер дорогой, со вкусом. Не из каталогов «Икеи» — из чего-то более вычурного, нацеленного на невзыскательный вкус претенциозных (посредственных) «среднячков» среднего класса. Питер Рихтер застегнут на все пуговицы, галстук висит удавкой на его шее и стискивает в объятьях мертвеца. Директор выглядит максимально под стать интерьеру своего кабинета, но — при этом неживо, как скорректированный при фотомонтаже элемент рекламы статусных машин и швейцарских часов. Все вокруг матовое, мертвое, и грязный, блестящий от зловонного пота Дерек пышет жизнью и смердит скорой смертью в этом пространстве, лишенном и жизни, и смерти. — Дерек Уэст, — говорит директор, листая личное дело, — это такая абсурдная выходка, знаменательная в своей глупости и бесполезности, что мне нечего сказать. Цирк, настоящий цирк… У нас очень давно не было случаев немотивированного вандализма. Особенно вандализма пьяного, сделанного, простите за сленг, «по синьке». — Рихтер морщится. — Как вы не потеряли сознание? Вы столько выпили. — Вы недооцениваете мою тушку. — Ваше тело воистину вечно живой перегонный куб. Дерек кое-что замечает на столе директора. Фотография Магды. Ах. Точно. Магда Рихтер. Питер Рихтер. Это все так очевидно… — Вам не нравится мое поведение? — спрашивает Дерек. В его голове проносится мысль: «А нравится ли вам тот факт, что мой близкий друг потрахивает вашу дочку? и, наверно, теперь нет части ее тела, которая не мечена его семенем? эротичная сценка, не так ли?» Приходится стискивать зубы, чтобы не выдать очередной апофеоз хамства и глупости. Директор отставляет папку и спрашивает: «Давайте обсудим ваше исключение из университета?» — А давайте, — кивает Дерек и закидывает ногу на ногу. — Раз залетел к вам на чашечку чая, то обсудим и такие движения. — Я вас обрадую, мистер Уэст. Ваше исключение невозможно. — Почему же? — Ваш близкий друг, скажем так, внес весомый залог за ваше пребывание здесь… и оплатил ремонт вашего блока. Иан. Сукин Сын Иан Эванс. Спасибо Господу, что он даровал бестолочи Дереку такого мецената, филантропа — как еще назвать альтруиста с тусовок и пьянок, который ради небритой морды Дерека готов разбрасываться тысячами, десятками тысяч долларов? — Однако я выношу вам предупреждение. — Спасибо за предупреждение. Я буду осторожнее. Желтая карточка лучше красной. — Вы свободны. Поменьше мозольте мне глаза, хорошо? — Без вопросов. Захлопывается дверь. Дерек достает пачку сигарет и сразу берет одну себе в зубы. Горло шампанского взрывается пышной пеной, и пробка взлетает в небо, затем падая, как сбитый истребитель. Иан разливает вино по пластиковым стаканам в парке, и Дерек ухмыляется: вечер обещает быть веселым и не одиноким. — Урод. Просто выродок. Дерек, ты ужасен, — с восхищением говорит Иан, разливая пену на дерево уличной скамьи. — Да что ты. — Что ты вытворил? просто — что ты вытворил?? — заливаясь смехом, повторяет Иан и передает красный одноразовый стакан. — Ты настоящее отребье, Дерек. Отпиленный напрочь. Вместо мозга — серая пена и ацетон. Ты безмозглый, безбашенный, безрассудный. Мелкий бес. — Не преувеличивай. Это вандализм и средней руки хулиганство. — Я восхищен. Ты обязан оставаться в университете. Как жаль, что мы познакомились на последних курсах! Они чокаются и заливают горла шампанским. Кисло. Алкогольно. Дерек блаженно морщит лицо. Его поступок отвратителен, но… это делает его живым. — Я жалею, что не видел это вживую, — говорит благоволитель Иан, спаситель тощего зада Дерека — от болезненного пинка прочь из универа. — Да ладно, то еще будет. Может, я кому-то морду набью скоро. — Я с тобой! Будем дуэтом накидывать всяким чмошникам. Это как в книге «Бойцовский клуб». — Предлагаю выпить за это. Еще по стакану шампанского. Колесо рулетки не прекращает крутиться — жизнь игра. Что же сегодня выпадет? Вчера было черное, а сегодня? Дерек молится на красное. Если представить жизнь не как рулетку, а как игру в карты, то у него, Уэста-младшего, есть козырь. Очень обеспеченный и блатной козырь — «позвоночное» существо, которое одним звонком и небольшим чемоданом двадцаток может закрыть любое дело. Они с Ианом будто бы бессмертны. У Дерека есть провинциальная злоба, удаль белого отребья, готового пить горючее, курить дрянь, уничтожать вещи, крушить мир вокруг от бездонного внутреннего одиночества. У Иана есть деньги, харизма, запал на тусовки, чистейший гедонизм в душе вместо любой ненужной эмоции. Это игра. Это игра. Еще по стакану. Жаль, Долли это не поймет. Вечный раб женского каблука, прицепленный к юбке ягненок, он не вырвется из пут благолепной жажды любви и будет дальше ломаться, ломаться, ломаться о неприступные телеса шалав и окутанные колючей проволокой их разумы… может, этому мальчику просто не хватает одного акта вандализма, чтобы раскрыть свою маскулинность. Иан говорит: как в «Бойцовском клубе»… Да, как в «Бойцовском клубе»… Ранее забитый паранойей и собственным бессилем, Уэст смотрит на Иана. И чувствует. Чувствует силу. Дружба — это сильная магия. Погром в санузле общежития учит Дерека не благоразумию и дисциплине, но внутренней силе и выплескам злобы на окружающий мир. Нельзя больше держать желчь в себе. Никто и не ожидает от выходца провинции, представителя low middle class, ничего хорошего и видит в нем лишь белое отребье. Дерек верит в это. Собственное происхождение давит ему на грудную клетку, и синий воротничок ощущается как удавка. Дайте ему дурь, дайте ему самогон — ночной «moonshine», заливающий кишки, как луна заливает своим светом штормящее море. Завтра на пары Уэст не пойдет. Плохое самочувствие после собственного порочного поступка. Пошли вы все на… Иан оскаливается, и солнцезащитные очки бликуют в тусклом солнце последних дней ноября. Скоро будет зима. И Дерек ждет снега. Ждет много-много снега.

*

Магда закрывает дверь на замок, разворачивается и прижимается острыми лопатками к дереву двери. — Что ты, «младшая сестренка»? — весело спрашивает Рихтер-дочка. Дилан никогда не умел скрывать свои эмоции. И вот сейчас, сидя, растроенный, на кровати, он не знает, как бы ему сменить кислую, раздражающую окружающих мину на что-то более позитивное. Улыбнись. Ощущаемый стыд внутри души делает ситуацию только хуже. Настроение в нулину. — Ты назвала меня своим другом перед отцом. — Оу-у, тебя это расстроило, глупышка? — Магда подходит и кладет ладони на плечи Долли. — Долли. Ты мой парень. Мой мальчик. Это для конспирации, понимаешь? Я дочка строгого папочки, запретный плод, очень сладкая конфета… — Меня так абсурдно ранят любые слова. — Да, это глупо. Встань. Долли осторожно встает. Магда глядит в его глаза и кладет руки ему на бедра, стискивая тазобедренные суставы сквозь одежду. Тело реагирует нарастающей эрекцией, и Магда знает это. — Все хорошо. Просто слушайся меня в такие моменты, и мой папаша вместо неприятности станет для нас выгодным инструментом… если старик, естественно, не сойдет вновь с ума. — Твой папа много плохого наговорил про меня. — Потому что мужики тупые. Мне лично все, что он в тебе «поругал», кажется достоинствами. Я же дурею от хрупких мальчиков, особенно таких блондинов, как ты… Магда вздыхает: — Блонд… цвет нежный и при этом шлюховатый. Сладко. Она перебирает волосы Дилана: — Раньше я думала, что ты крашеный… причем неудачно: казалось, что твои волосы выгорели. Но затем я раскусила твой золотой, почти клубничный оттенок волос. Тебе так повезло. Я у судьбы за такой цвет волос не просто готова сосать до рвотного рефлекса, но и человека убить. — Какая ты коварная. Я уже таю от твоих комплиментов. — «Таю»? Это так ты говоришь о выделяемой смазке? — лукаво улыбается Магда и гладит ладонью промежность Дилана. — Наш ангелочек любит долгие прелюдии, да? побольше меня… — Да… — стыдливо выдыхает Дилан. Магда кусает его за мочку уха и влажно шепчет: «Кто мой мальчик?» Долли сдавленно произносит: я. Не слышу, отвечает Магда. Долли, сгорая от возбуждения и стеснения, говорит: я твой мальчик. Полностью? Полностью. В это время Иан и Дерек стоят у входа в бар, курят сигареты и хищными взглядами ищут неприятностей. Это их личный проспиртованный проект «Разгром».