Часть 3

      Скорее всего, в себя они пришли одновременно. Ну примерно. Просто некоторое время молчали, убеждаясь, что то, о чём помнят — правда. Нелепая донельзя, постыдная и непростительная сразу для обоих правда.       Над головами было ночное звёздно-клетчатое небо. Недоумение от странного рисунка прошло быстро: между небом и ними шла решётка. Квадратура расчерченной высоты по прикидкам была футов двадцать пять на двадцать.       Вокруг всё тонуло в тишине и кромешном мраке. Было по-ночному холодно. Из-за решётки, издалека, слышались кваканье жаб-жерлянок и цвирканье овсяночек. Значит, вот-вот должен был собраться рассвет.       Чувствительность возвращалась к телу не сразу, и только когда достигла пальцев рук и ног, стало понятным, что оба касаются не совсем уж сырой, но влажной земли. А хуже того было осознание, что раз влагу можно чувствовать ступнями, то сапог на месте нет. Ни сапог, ни брэ, ни чулок, ни дублетов, кроме…       — Да мы, никак, в одном исподнем, — простонал Никки.       — Хотел бы я не согласиться, — Элек согнул колено и понял, почему правую лодыжку холодило сильнее левой. Тихий, ненавязчивый звон цепи объяснил всё.       Элек долго-долго выпустил сквозь зубы выдох, костяшками согнутых указательных пальцев растёр веки. Когда проморгался, заметил, что небо стало меняться в цвете.       — Не-ет, — медленно признался Никки, — мы ошиблись. Они поганки. Ободрали как липку: без штанов, без оружия, без коней и, уверен, уже прикарманили всё остальное наше добро. Сколько на всё про всё у них ушло времени?       Элек для приличия помолчал, примиряясь со случившимся, и нехотя ответил:       — С того момента, как мне продырявили болтом горло, и до того, как я бухнулся перед ведьмой на колени, потому что иначе она в жизни до меня бы не дотянулась, такая мелкая, секунд пятнадцать.       Они по привычке годами отработанного согласного мышления переглянулись, что во мраке было бесполезным. Но оба понимали — ведьмы их ждали. И ждали не в одиночку, а всеми торфяниками.       — Блядство какое, — Никки плюнул в темноту. — Только представь, какой бродячий цирк ради нас устроили.       Элек едва слышно, так же сквозь зубы, застонал. В самом деле было едва выносимым сообразить, что ведьмам донесла об их пришествии первая же протащившаяся мимо «Гуся и печёнки» телега с сучьими горшками или гружёная куриным яйцом.       — Сами с готовностью обделались, — Элек медленно завёл руку за спину и наткнулся на каменную стену. Оперся, встал, выравниваясь. — Мы просто потеряли бдительность.       Никки протащил цепью и тоже поднялся:       — Ну может, но не только. Одно дело пустить в расход, пусть величиной с сосну, тролля или спеленать не ожидающую тебя ведьму. Тролли тупы, а ведьмы, застигнутые врасплох, могут и растеряться, тем более когда убеждаются, что от их волшебных словечек тебе хоть бы хны. Уделали нас потому, что врасплох прийти не получилось, а наши дамочки пусть и с собаку ростом, с палец толщиной — очень даже не дуры.       Больше говорить было не о чем, поэтому стояли и смотрели, как небо становилось синим, потом зеленоватым, потом словно бутылочная стекляшка, а потом на решётку зашла та самая собака, что лежала у крыльца «Гуся и печёнки».       Собака затеяла вставать на задние лапы, а передними шарить по свалявшимся бокам, сдёргивая репьи, и кидать прямиком в яму, в которой как раз-таки Элек и Никки вынужденно любовались мартовской зарёй.       И они уже могли, переглянувшись, увидеть выражения лиц друг друга.       — Блядская собака, — выдохнул Никки.       Элек помотал головой и прикрыл ладонью глаза, считая излишним что-то отвечать.       Тем более что собака, потеряв интерес к колючкам, вдруг уперла лапы в бока и по-человечески спросила:       — Вы, милорды, никак очухались?

***

      Дафна Сэндхилл говорила, что купила «Ведьмину купель» у жившей здесь прежде колдуньи. Способ платы всегда был разным: то это были три поцелуя, то горсть золотых монет и один «куриный бог», то усадьба обошлась в выстиранные штаны и вымытые полы, а то стоила верной отгадки неверно заданной загадки. Валери и Сесиль нравились все варианты, как и высокая, в три этажа, отделанная потемневшими от времени до землистого цвета досками и когда-то ярким, но теперь выгоревшим на солнце кирпичом, с запрятанными и выставленными напоказ комнатами, чуланами, балконами и с, конечно же, чердаками с круглыми и вертикальными слуховыми окнами под высокой крышей усадьба. По стенам первого этажа густо рос плющ, упрямо вился выше и заползал по остроконечной черепичной крыше ротонды до флюгера, откуда со временем долезал до тех самых слуховых окошек, оплетая их коньки, и до труб двух дымоходов.       Кирпичи фундамента были затянуты мхом и зелёной патиной, сколько Валери и Сесиль себя помнили. Голубые, серые и оранжевые лишайники запятнали каменную лестницу, полукругом заворачивающую к высоким, составленным из цветных стеклянных сегментов створам парадной двери, что глядела на порядком суживающийся, но доползающий до «Ведьминой купели» тракт. Так же на тракт глядела круглая, с каменными балясинами, терраса, между истёртых досок пола которой от времени росли пучки настырного спорыша, тот же мох и любое семя, которому довелось найти в старой древесине колыбель. Каменные балясины в лестнице и террасе уцелели не все. Как и каменные тумбы, но те, что ещё стояли, завершались каменными же круглыми мячами, тоже в цветной патине лишайников. По сторонам усадьбы росли высокие, каждую осень сбрасывающие жёлтую хвою и каждую весну покрывающиеся зелёными иглами лиственницы.       Если бы близнецы Милднайты увидели «Ведьмину купель», подъехав к ней в сознании, они бы поняли, что место перед ними не просто край более менее твёрдой земли, на котором ещё оказалось возможным выстроить три этажа из камня, дерева и стекла. И эти три этажа не просто усадьба. Место основательно пугало и притягивало одновременно. Магия лилась, словно водопад, клокотала, ударялась и разлеталась сухими брызгами. Может быть, им бы даже пришло в голову, что сначала появилась «Ведьмина купель» и только после, век за веком, вокруг зародились торфяные болота, хутора, деревня и дальше, и дальше.       Но Милднайты не могли познакомиться с усадьбой именно так, потому что они не прибыли, а их привезли.       Хотя даже когда к «Ведьминой купели» заносило обычного пейзанина, которому не было дано видеть энергий шпарящего ведьминого водопада, он тоже не оставался равнодушным: от дома разило опасным, коварным и подбирающимся. И только острая нужда и знание, что в усадьбе живут те, кто говорит и выглядит по-человечески, не позволяли повернуть оглобли и умотать как можно дальше.       За домом был разбит ведьмин сад. И он был бы, пожалуй, вторым после дома, что вызвало бы душевные трепет и восторг. Третьим были сразу за границей сада тянущиеся на мили до обозримого горизонта торфяные болота с участками сухими и сырыми, заросшими болотной травой и кочками, с участками чёрными, изрезанными лопатами, с участками с чистыми озёрными окошками, которые то голубели, то серели, а то покрывались обманчиво ровным белым снегом. Одно из таких озёр прижималось берегом к границе ведьминого сада.       А трепетать в саду пришлось бы по той причине, что приглашённого гостя рано или поздно (чаще всего рано) начинало изводить чувство, что вроде бы он и видит садовый забор, но сколько бы ни шёл к его сколоченной из досок, выращенной из давно пустивших корни прутьев тальника и краснотала или сложенной из камней изгороди, дойти до него было нельзя. Сад словно разворачивался брошенным гигантским ковром и выкидывал новые и новые пространства, уводя от забора и подсовывая совсем не то. Будто это был не сад, а гигантский лабиринт без того, что делает любой лабиринт преодолимым и дающим уверенность выбраться — без системы. Зато в этом лабиринте было столько стойких ощущений, будто на тебя смотрят и за тобой следят, что на памяти Сесиль и Валери ни один отлынивающий от работы и шляющийся по окрестностям оболтус не попытался в ведьмин сад пробраться.       Дафна говорила, что прежде такие были. Одного она нашла утром висящим бездыханным в грушевых ветвях. Что был второй, узнала по поползшим в деревне слухам, будто в ведьмином саду откуда ни возьмись лезут зелёные, покрытые корой руки, норовят выклевать глаза огромные чёрные что сажа вороны и что-то следует по пятам, силясь вцепиться занозистыми, обломанными когтями в загривок.       Восторг объяснялся проще. Сам по себе сад был потрясающим: зарастающий жимолостью и красной смородиной, неожиданными вересковыми куртинами, скрывающими за год-два под собою прогалы обваливающихся каменных изгородей, гигантскими можжевеловыми клубками, земля под которыми оставалась усеянной иглами и синими и голубыми ягодами.       Деревянные скамейки и скамеечки были разбросаны, казалось, везде, где приходила мысль выпустить лейку или моток бечевы и сесть отдыхать.       Опять же если бы близнецы Милднайты прибыли и увидели не только «Ведьмину купель», но и ведьмин сад, войдя в него в сознании, то им открылось, что везде, где было можно: под выпускающими розово-зелёные паучьи листья рябинами, под осинами, под тянущими из весенней земли в обсаженные котячьими почками ветки воду вербами, в старых, наполненных землёй мисках и рассохшихся кадках, в каменных вазах, в треснувших и уже негодных для чая кружках — цветут синие сциллы и мышиные гиацинты, белые пушкинии, ярко-жёлтые, словно выкупанные в жжёном сахаре нарциссы, голубые печёночницы, розовые и тёмные, словно несколько часов назад пролитая кровь, примулы и завёрнутые в холодные листья красные и белые, будто пух голубок, тюльпаны.       Вокруг выложенного камнем колодца густо высыпали подснежники, и приходилось на них наступать, чтобы крутить ворот и вытянуть ведро воды. Но растоптанные цветы, как по волшебству, сменялись новыми.       Кроме цветов зеленели пока узкими бороздами лезущие из тепличных и грунтовых грядок салатные листья, редиска, луковые перья и базилик.       По зацветающим, но ещё безлистым вишнёвым ветками ордами шныряли синицы, чечётки и воробьи. В земле копались чёрные грачи. Правда, ходить по этой земле стоило с оглядкой, потому что лопаты, садовые ножницы и грабли были оставлены где угодно, но не в садовом чулане.       Но, стоит ещё раз повторить, Милднайты и с садом не могли познакомиться именно так, потому что, ещё раз, они не прибыли, а их привезли. Привезли, отдали на поруки привязанным к усадьбе боуги, и те, обладая нечеловеческой силой, положили Элека и Никки Милднайтов в тёмное, сырое, склизкое подземелье. В яму, забранную решёткой, через которую одинаково успешно лил дождь, сыпал снег и палило солнце.

***

      Когда рассвело окончательно, стало видно, что решётка сделана из дерева. Ровные, гладкие и длинные брусья на высоте от двенадцати до четырнадцати футов. А недалеко — можно было дойти на цепи, и спасибо, что с разных сторон — стоят вёдра. В одном в воде плавал ковшик, другое было пустым. Догадаться, для чего оно, тоже было можно.       Пить хотелось очень, поэтому Никки с полминуты постоял над ведром, зачерпнул ковшом и поднёс к лицу. Вода была прозрачной, хотя едва-едва пахла землёй и… тиной?       Элек, сидевший опершись плечами на стену и вытянув руки поверх согнутых колен, подтолкнул:       — Пей и принеси мне. Уверен, пытаться отравить или вырубить нас снова они не станут. Более беспомощных и не представляющих угрозы, чем мы, сложно вообразить.       Никки молча согласился. Вода оказалась холодной и безопасной.       Вторым ведром тоже воспользовались.       А после возникло новое унизительное обстоятельство: помнится, съесть два обеда на завтрак они собирались сутки назад. И удастся ли получить что подобное в обозримом будущем — было большим вопросом.       По стене слева медленно спускался солнечный прямоугольник. Безусловно, он был тёплым. И в полдень солнце должно будет осветить и прогреть яму полностью. Об этом можно было мечтать, но сейчас в яме продолжал держаться холод.       На рассвете, когда на решётке стояла заговорившая с ними недособака, Элек, конечно же, задал ей вопрос, мол, какого лешего их раздели до портков, когда вокруг холодно, как в могиле.       На что недособака ответила:       «Тю. Вы что, не белоземцы? Разве те боятся холода?»       Как бы Элек подозревал, что, вступая в диалог не пойми с кем, но однозначно находящимся в положении гораздо лучшем, сильно рискует остаться в проигрыше, но его положение было настолько выбешивающим, что молчать сил не было.       «Белоземцы не те, что не боятся холода, а те, что тепло одеваются. Неси сюда нашу одежду!»       Недособака затеяла ходить взад-вперёд, а длинный хвост волочился следом, провисая между клетками решётки или даже болтаясь кончиком вниз. Элек за ним следил.       Никки встал рядом и едва слышно сказал над ухом:       «Не допрыгнешь».       «Нет вашей одежды. Миледи бросили её в печь».       «Какого хера?!» — заорал Никки.       «Зело была вонюча ваша одёжка, милорды, — недособака пожала свалявшимися плечами. — И это я ещё не глянула платяных вшей…»       «Не было в моей одежде никаких платяных вшей, чёрт тебя задери!»       «Ты, позови миледи», — попросил пытающийся сохранять ясность рассудка Элек.       «Зачем? Говори со мною».       «Кто ты вообще?»       «Я — сорождённый демон миледи Сесиль Сэндхилл, демон-дуэнья. Меня зовут Ялу».       Элек и Никки переглянулись.       «Ялу… — через силу произнёс Никки, — позови миледи Сесиль Сэндхилл».       «А миледи Валери?»       «Или миледи Валери», — согласился Элек, ещё не догадываясь, что за пакость вела с ними торг.       «Желаете сказать им, что сунулись сюда, чтобы схватить загребущими подлыми ручищами моих птичек и бросить в инквизиторский костёр святого отца Клирхэда, дерьма он кусок? Сколько он вам заплатил? И сколько платил за прежние злодеяния?» — Ялу шлёпнула лапами в бока и уставилась чёрным взором на стоящих далеко внизу Милднайтов.       Замолчали.       Элек и Никки не собирались распространяться, что не брали денег наперёд, не сделав дела. И к тому же была ещё причина, не связанная с деньгами святого отца, которая привела их в торфяники. Она звалась леди Кристина Фрост, дочь герцога Трэксанского.       «Они хотят увидеть миледи, чтобы униженно просить прощения. Не так ли, милорды?» — на решётку втёк здоровый чёрный кот и сел рядом с Ялу. Точно так же, как она, уставился на конунгов. Один глаз кота был светлым и на чернющей морде чуть ли не сиял, второй тёмным и был почти неотличим от шерсти.       «Половина дела сделана, ведь милорды уже унижены», — поплыла в щербатой улыбке Ялу.       Никки нервно шагнул к стене, цепь радостно звякнула, но вернулся к Элеку:       «Где наше оружие?»       Кот округлил зрачок голубого глаза, что придало ему совершенно простецкого кошачьего очарования, и переступил лапами:       «Это, милорд, ты об Обрывающем поступь и Приглашении в чертоги?»       Никки и Элек не ответили, но кот всё понял.       «Что за манера называть мечи так претенциозно? Или есть сомнения, будто кто не сообразит, что ваши пятифутовые чудовища не располовинят его пополам, не носи они угрожающих имён?»       «Кто сказал тебе их имена?» — Элек выбрал самый важный вопрос.       «Я прочитал, — пожал плечами кот. — Имена на них выкованы, разве нет? Вот пример изящной простоты — это я. Меня зовут Кот. Что может быть проще? Но вы и на йоту не можете вообразить, на что я способен. А уж западный диалект для меня…»       «Это верно, — вякнула терпеливо слушавшая кошачьи хвастовство и угрозы Ялу. — Вы же всего остального не видели».       «Благодарю, Ялу, — сказал Кот. — А прощения, милорды, надо добиться».       «Может, заслужить?» — повернулась к нему Ялу.       «Выпросить?»       «Вымолить?»       «Нет, выстрадать», — в голос решили оба и свалили с решётки.       «Нет уж, это прощение я из них вытрясу», — зло пообещал Никки.