Часть 4

      Несмотря на то что Ялу и Кот от души изгалялись над сидящими в яме, про обед для пленников не забыли. Ялу снова появилась на решётке, неся на плече моток верёвки, а в лапе волоча небольшую корзину, как раз такую, что могла пройти между перекрестий. Элек и Никки стояли посредине ямы, насколько доставали цепи, запрокинув лица под солнечные лучи и вынимая из волос друг у друга солому.       — И где миледи? — тут же, стоило Ялу выпустить корзину, завёл своё Никки.       Ялу цыкнула, помотала круглой головой и с расстановкой, увязывая на ручке корзины верёвочный узел, протянула:       — Снова здорово. Ты, никак, вообразил, милорд, что мои миледи являются по первому зову первого встречного.       — И когда нам вернут одежду? — добавил Элек, вытягивая из волос сухой цветок дикой морковки.       — А отхожее ведро тоже ты убирать станешь?       Ялу медленно подняла от упаковываемой корзины очи и пообещала:       — Вообще не буду, так что оцените перспективы. Да и с обедом я поспешила, вернусь завтра в это же время.       Она подхватила корзинку и поволоклась прочь.       — Стой, — сдался Никки.       — Не принимай близко к сердцу наше здоровое любопытство, — добавил Элек.       — Между прочим, я настаивала, чтобы миледи не причиняли вам благо, а позволили просто прикопать в торфяниках, и концы в воду.       Ялу пропустила корзинку между прутьев, и та картинно медленно поплыла вниз. Причём на полпути опасно заплясала и, если бы Элек не подхватил на спуске, точно бы шлёпнулась в грязь. Пришлось бы собирать что дали с земли.       — Лапы уже не те, — совершенно неправдоподобно соврала Ялу и выпустила верёвку.       Та ссыпалась аккурат в корзинку на порезанные полкаравая чёрного хлеба, два прошлогодних, но странно гладких яблока и тоже взрезанный на ломти кусок окорока.       — Яда в этом нет, я всё проверила, — успокоила Ялу уже порядком издалека.       И в самом деле: на каждых яблоке, куске хлеба и окорока виднелся след щербатого прикуса.

***

      Сесиль и Валери пришли на решётку, когда солнечный прямоугольник сдвинулся к правой стене, а Милднайты перекочевали за ним.       — Правда же удобно? — спросила Валери, но только не у пленников, а у Сесиль. — Ночью прохладно и темно, днём есть время погреться и размяться.       — Да, за исключением дней пасмурных или дождливых.       — Тут уж, Сесси, как повезёт. Природе не прикажешь.       И, как по заученному, обе широко и довольно улыбнулись.       — Простите, нет сил сдержаться, — Валери закрыла рот ладонью, но лицо её улыбаться продолжило.       Сесиль переступила с перекрестья на перекрестье и ткнулась в сестрино плечо, после чего обе замерли, принявшись смотреть за Милднайтами точь-в-точь, как делал Кот.       Элек и Никки видели, хотя пока в полной мере и не осознавали, что именно им будет уготовано, если из ямы они не выберутся, а миледи будут приходить ерничать день за днём. И не понятно, что именно из возможного в перспективе обещало быть самым невыносимым: какая-то запредельная и яркая красота обеих, безнаказанные шутовство и насмешки или вид. А вид открывался тот ещё. Снизу, как на ладони, просматривались маленькие, аккуратно зашнурованные ботинки на высоком каблуке, несколько кружевных юбок разной длины, из-за чего ноги были открыты взору до коленок. И стоило Сесиль переступить с места на место, Элек и Никки поняли, что ничто не станет мешать их сатанеющим от несвободы и одиночества взорам устремляться выше. Гораздо выше коленок.       Думать о перспективах не хотелось. Нет, будь ситуация иной, как раз-таки думать о таких перспективах было бы основным и самым желанным занятием для обоих. Но не теперь.       К счастью, миледи нагляделись и Сесиль спросила:       — Чего хотели, милорды?       — Мы можем договориться, — Элек собрался первым.       — Да?       — Похоже, ваша взяла…       Обе издали довольный «хм-м» и обнялись. И слава богам, что остались на месте.       Никки растёр ладонью лоб и мужественно посмотрел вверх:       — Вы нас освободите, мы уедем, скажем святому отцу, что заказ выполнить не сможем. Сам он вас боится и больше сюда не сунется. В результате мы свободны, вы спокойны.       — Нет, — тут же отказалась Валери.       — Почему?       — Мы не хотим вас отпускать. Ни теперь, ни позже, ни в будущем.       — Это с чего?       — Мы ещё не придумали причины, но дня за три справимся, — Сесиль опять поплыла в улыбке и прижалась губами к плечу Валери.       Что сегодняшний день перенасыщен вопросами, уже было ясно, но ситуация требовала их один за другим, поэтому Элек спросил:       — Миледи, какой в этой яме от нас прок?       — Посмотреть, как долго в таких условиях протянет мужик?       — Рыцарь, дорогая.       — Рыцарь.       — День за днём слушать истории о приключениях и дальних странствиях?       — О да. Нам сказали, что вы прикончили Зелёного рыцаря, но хотелось бы подробностей.       — Сломить ваш дух?       — Принести в жертву на Бельтайн?       — В жертву на Бельтайн?! — Никки сделал абсолютно бесполезный жест дотянуться и схватить.       — Это шутка. Человеческих жертв на Бельтайн не приносят.       — В общем, к какому бы решению мы ни пришли, свободы вам не видать. И отсюда вы без нашей на то воли не выберетесь.       С этими словами обе развернулись, что козы друг за другом перескочили через клетку решётки и, выровнявшись, ушли.       Минуту спустя Элек задал последний из разрешённых себе вопросов:       — На них что, в самом деле не было белья?       — Я зажмурился, так что не уверен.

***

      «Ведьмина купель» была примечательна не только снаружи, но и изнутри. Веками служившая обиталищем ведьмам усадьба навсегда пропиталась запахами сухих тимьяна, полыни, вереска, орегано и шалфея. Ближе к сушильне охватывал дух нанизанных на нитки грибов, ивовой коры, сосновых смолы и хвои, малиновых и смородиновых ягод и листьев.       Из крытого дровяника тянуло свежим, рубленым и рассыпающимся в древесную труху деревом, стружкой, остающейся после точившего когти Кота. От штабелей сухого торфа пахло землёй, от брикетов свежего — тиной.       Из прачечной в подвале по всему первому этажу тянуло чистой сыростью, сваренным и отлитым вручную из бараньего жира, древесной золы и лавандового масла мылом и горячим паром, если боуги заводили стирку или миледи мылись в котле.       Гостиная и спальни пахли гобеленами, домоткаными ковриками, стоило открыть дверцы платяных шкафов — сухими цветочными саше, а из бельевых сложенным ровными стопами столовым и постельным бельём.       Чердаки добавляли запахов забвения и неожиданных тайн, присутствия летучих мышей, сов и света пыльных стёкол.       В ведьминой библиотеке густо пахло бумагой, кожей, красками, перьями и затёртыми креслами.       Кухня отличалась ароматами гвоздики, перца и корицы, горячей выпечки и хлеба, мёда, травяного чая, запекающихся яблок и кроликов и овощных рагу. И каждый вечер эта же кухня затихала в запахе чисто вымытых пола, посуды и утвари, вычищенной и расставленной по местам.       Кроме всего прочего весной «Ведьмина купель» подхватывала запахи открытых окон, талой воды и растущих травы и листьев, летом зноя, пляшущей в солнечных лучах пыли, ливней и цветочных букетов. Осенью      запах цветов сменялся засыпающим духом поставленных в вазы веток, заполненных кладовых и чуланов и медленно, но неотвратимо подбирающейся хтони. Зимой от печей и каминов пахло золой и первыми витками дыма и угрозой из каждого тёмного холодного угла, от сваленных друг на друга одеял и шерстяных пледов тёплыми, уютными ночами и от свернувшегося, прячущего в шерсти нос Кота безопасностью.       Дафна Сэндхилл говорила, что одна из живших в усадьбе ведьм догадалась приютить первого из бродящих боуги, пообещав единственное, чего он хотел. Все знали, что боуги становятся очень непослушные, проказливые и злые дети. Однажды один из таких так допёк отца и мать, что обрушившаяся на его голову родительская, в сердцах, ругань обернула лентяя в мифического уродца: желтоглазого, скрюченного, с вислыми старческими ушами и огромным, полным острых зубов ртом. Ко всем прочим качествам добавились ненависть к людям и желание пакостить. Боуги выходили к окраинам сёл и деревень и слушали. Со временем кто-то стал называть их «родительскими помощниками», оттого что боуги находили по брани, распеканиям и упрёкам непослушных детей и уводили с собою.       Колдунья из «Ведьминой купели» (на то она и колдунья) догадалась, чем можно привлечь неуживчивых, но очень полезных созданий. Даже став агрессивными чудовищами, боуги могли быть покорными, если бы кто догадался удовлетворить два ведущих их императива: желание помогать по хозяйству во имя искупления прошлой лени и жажду одобрения и материнской ласки, чего некоторые из них не слышали за всю короткую детскую жизнь.       В «Ведьминой купели» боуги прижился не один. Дафна пригласила ещё двух, подманив кусками черничного пирога.       Боуги могли выполнять любую тяжёлую и кропотливую, требующую ловкости работу, начиная со двора и заканчивая ремонтом платья. За что их следовало кормить выпечкой, а время от времени быть им родной матерью. Моменты такие случались нечасто, но Валери и Сесиль знали, когда у отталкивающих и премерзких уродцев наступит сироткин приступ. Обычно один из трёх вдруг оставлял начатое дело, замирал и прислушивался. Потом неохотно подходил и прижимался скрюченным серым телом к юбке. Следовало положить ладонь на сморщенную и безволосую макушку и гладить со словами «ты хороший ребёнок, ты большой молодец», или «сегодня ты мне так помог», или «что бы я без тебя делала, ума не приложу». Боуги слушал и прижимался лицом сильнее, словно пытался ведьмины юбки забодать.       Проходила минута, и всё менялось. Руку нужно было убирать и быть готовыми к тому, что жёлтые глаза только что тосковавшего по маме проклятого ребёнка снова наполнятся ненавистью. Боуги боком и скалясь отходил и возвращался к работе.       Сесиль прервала скручивание берёзового венка, как раз занявшись тем, что пришлось гладить макушку самого старого боуги. Большеухая голова лежала лицом в закрытых юбками коленках Сесиль. Однажды Дафна взяла такого сиротку на руки, но тот заплакал. Это оказалось сложно вынести, и больше ни на что подобное Дафна не решалась. Впрочем, как и Сесиль.       Но даже когда боуги пришёл в себя, отшатнулся от коленок, исполнившись ненависти, и вернулся колотить вынесенные во двор под жаркое солнце Остары постельные перины, Сесиль к своей работе не вернулась. Она повела пальцем по ручкам ножниц и замерла. Нельзя сказать, что об этом она вспомнила вдруг. Нет, она и Валери ни на секунду не забывали, что в склизком, холодном и сыром подземелье, как обе любили говорить, сидят близнецы. Помнили по многим причинам, но одна из прочих лезла перед другими сильнее и настырнее.       Из кухни поплыл запах начавшего пропекаться печенья, и Сесиль услышала, как дважды чихнула Валери.       То, что в яме сидят те, кто хотел лишить обеих дома и увезти в застенки святого отца, вообще ни Сесиль, ни Валери не трогало. Опасность миновала. Выбраться из ловушки Милднайты не могли. А сам святой отец волновал мысли Валери и Сесиль и того меньше.       Волновались они совершенно по иному поводу. Звучал он по-прежнему: какой огромный.       Сесиль нахмурилась и взялась за венок, медленно обвивая одну ветку вокруг других. Не то чтобы миледи Сэндхилл жили в глуши и не видели мужчин. Видели, конечно. И знали об отношениях между мужчинами и женщинами всё, начиная с того, как выглядит деревенский флирт, и заканчивая тем, чем он оборачивается. К слову сказать, что любовников Дафны Сесиль и Валери никогда не встречали. Стоит задаться вопросом, были ли такие в природе вообще. В усадьбу нога пейзанина не ступала, а кто из благородных в торфяники и не доезжал. Но сложно было расти в неведении об отношениях, когда к Дафне шли за любовной магией и просьбами от той любви избавить девушки, женщины и юноши. А Мэтью Смит, сын трактирщика, который вырос вместе с Валери и Сесиль, пока не понял, какая пропасть лежит между ним и миледи, объяснил обеим всё, что знал про приводимых к быкам коров, прыгающим по курам петухов и ночные дела спящих в одном доме с детьми родителей.       Так что Сесиль и Валери были осведомлены о любви, её механизмах и последствиях, как никто, оставаясь полными дилетантками на практике. Безусловно, можно было давно разобраться со всем из практических соображений, но ведь не было же подходящих персон. Тот же Мэтью, пока Дафна не застала его за демонстрацией одиннадцатилетним племянницам его весьма зачаточных гениталий и не объяснила доходчиво про перспективу всю оставшуюся жизнь проскакать жабой-жерлянкой, не убери он свои инструменты обратно в штаны, был бы готов на всё, что бы в голову Валери и Сесиль ни пришло. И костры на Бельтайн всегда горели ярко и гостеприимно, обещая внимание любого. Любого. Даже того, кто совершенно обоснованно ведьм опасался.       Но дело было в том, что никто миледи Сэндхилл не нравился настолько, чтобы потратить на любовь ночь или две.       Так что мужчин они видели, но таких, как объявившиеся близнецы Милднайты, нет.       Свет сошёлся клином.       Сесиль отстригла бечеву и скрепила венок.       Похоже, что в ловушку попали не только ведьмоловы.       Признаться, везти их в «Ведьмину купель» было забавно и несложно, отвлекаясь на болтовню с Ялу, Кэтти и осторожные замечания её папаши. Сложно стало тогда, когда Милднайтов раздели. Кот уволок перевязи с оружием в дровяник, Ялу рылась в дорожных сумках, пока не нашла кошельки, после чего, зажав их в лапе, увела перламутровых палефруа в пустующую конюшню. Боуги сложили снятые одежду и сапоги и тоже убрались в прачечную.       Раздетые до нательных сорочек и кальсон, Милднайты лежали на спинах, с раскинутыми руками и ногами. Если смотреть внимательно, было видно, как медленно поднимаются и опускаются от дыхания животы и могучие грудные клетки. Во всём остальном ничего от живых в ведьмоловах не было.       Сесиль обошла их кругом, смотря на рассыпанные из узлов волосы, в которых запутались сено и другой сор, на широченные плечи, вылепленные в постоянных физических нагрузках мышцы рук и ног и остановилась рядом с Валери. Та опустилась на корточки, подняла над животом одного сорочку и под неё заглянула. Потом задрала выше, открывая для Сесиль.       «А что, может быть на человеке столько волос?»       «Это рыцарь, дорогая. Кто знает, вдруг они вообще все так устроены, что волосы везде», — Валери поднялась.       «Кто же из них кто?»       Это был хороший вопрос. Сесиль и Валери видели, что близнецы отличаются на энергетическом слое. Оба полыхали, словно летний костёр. Но в том, кому Валери заглядывала под сорочку, было много золота, а в другом зелени.       «Ну, поскольку мы не дали рыцарям возможности представиться дамам как надлежит, более близкое знакомство придётся отложить».       Вернулись два боуги.       «Очень осторожно отнесите милордов в подземелье и наденьте на каждого цепь», — отдала задание Сесиль.       И глядя вслед подхватившим под мышки и за лодыжки первого Милднайта боуги, Валери предположила:       «А зелёный, я думаю, будет отходчивее и легче в общении?»       Сесиль фыркнула:       «Это день за днём-то в яме?»       Фыркнули обе.       Но сейчас Сесиль фыркать не хотела. Она слышала, как, капризничая, в кухне заговорила с котом Валери. Кот был на озере и вернулся с рыбой. Он ловил бродящих из-за нереста у самого берега карасей лапами и зубами, отчего в боках и жабрах оставались кровавые пробоины, и, держа пастью за погнутую ручку, приносил в старом котелке.       — Фу, — сказала Валери, — эта чешуя… Терпеть не могу.       — Ну и зря, — мыркнул Кот. — Рыба, миледи, вещь хорошая и проверенная временем.       — Не притронусь, — осталась при своём Валери.       — Сам справлюсь, — великодушно сказал Кот. Он умел выпускать блещущий ковкой коготь, мгновенным движением снимать чешую с одного рыбьего бока, шлёпать её вверх другим и, проделав номер ещё раз, третьим движением вспарывать карасье брюхо и вытягивать пороха. А потом долго и до скрипа вдохновенно лизаться.       Сесиль знала, что рыба для Милднайтов. Морить близнецов голодом никто не собирался. Впрочем, как и выпускать, несмотря на уверения, что уберутся откуда пришли, оставив попытки выполнить замысел святого отца Клирхэда, дерьма он кусок. И она, и Валери знали, что если Милднайты обманут, так скрутят обеих в пару секунд. Нет, никто и никого выпускать из ямы не собирался.       Сесиль вспомнила, как Милднайты стояли внизу, запрокинув головы и сузив глаза от бьющего солнца. Но она всё равно видела, что странный цвет гипертрофированной радужки обоих, из-за которой казалось, что в их глазах совершенно нет белков, фиолетово переливался.