Часть 6

      Валери видела в кухонное окно, как свернул с растворяющегося в траве тракта и спешился у крыльца усадьбы Мэтью Смит, потому вышла навстречу, на ходу складывая полотенце и убирая в карман передника.       — Мэтью, — взмахнула рукой.       — Здравствуйте, миледи, — Мэтью снял с седла двух придушенных и связанных за задние лапы кроликов и точно так же привезённых гуся и курицу: оба свисали безголовыми, а куцые шеи были перетянуты суровой ниткой, чтобы не испятнать кровью конского бока.       Валери вернулась в кухню за кошельком, а когда наконец дошла до ждущего у первой каменной ступени Мэтью, тот уже отдавал кроликов и птицу Коту.       — Я свежевать, — мяукнул Кот. — Перья ощиплет Ялу.       Валери отдала деньги и, пока Мэтью их прятал, спросила:       — Как прошло свидание?       Мэтью глянул исподлобья, но ответил:       — Мне всё время казалось, что Агнес говорит не со мною и смотрит не на меня.       Валери шумно выдохнула, охватила руками каменный шар и на него оперлась:       — Давай точнее. Видишь ли, Сесиль будут интересны все подробности. Она захочет услышать, как повело себя её приворотное.       Было заметным, что описывать чувства и ощущения Мэтью сложно (стеснялся), но и поделиться впечатлением он очень хотел.       — Мэтью… — Валери требовательно сыграла голосом.       — Я вылил приворотное в матушкин кисель и отдал Агнес, когда она пришла забирать котёнка от нашей Мышеловки. А когда пошёл её проводить, то на дороге мы были совсем одни. Ну кроме котёнка, которого Агнес несла в старой шали.       Мэтью замолчал, собираясь с мыслями и выбирая слова.       Валери ждала, следя за тем, как немолодая лошадка Смитов щиплет губами давно уже ярко-зелёный мятлик.       — Агнес была в хорошем настроении, и мои шутки казались ей смешными, но я видел, что даже когда она оборачивается на меня, взгляд её то и дело скользит мне за спину, словно это не я её развлекаю, а кто ещё.       Валери оставила следить за лошадью и посмотрела на Мэтью.       — Миледи, я даже несколько раз огляделся: никого. И мне становилось жутче час от часу.       — А ты провёл с Агнес все восемь часов?       — Да. Я дождался в калиннике позади огорода, пока она выберется из дому, и мы всю ночь гуляли.       — Ты поцеловал её?       — Она сама… Ну, первая она сама.       — И что? Чувство, что есть третий, было прежним?       — Как сказать, миледи. Нет, но было уже темно, я не мог видеть точно, смотрит ли Агнес поверх моей головы или за спину, но она часто брала меня за лицо и вглядывалась. Пыталась.       Валери кивнула.       — Подруги моих друзей ведут себя иначе, — Мэтью с вызовом вскинул голову.       — Разве Сесиль не сказала тебе, что любовь будет ненастоящей? — одёрнула Валери.       — Сказала.       — Мэтью. Любовь, что взаправду, к счастью для людей, не стоит ничего. Она появляется даром и точно так же делает счастливым. Некоторые ещё и начинают чувствовать себя богачами, если вдруг их любовь оказывается взаимной.       — Ничего такого со мною не происходило, — Мэтью немного надулся.       — И с Агнес.       — Тогда какой толк в приворотном?       — Удовлетворить свои потребности против воли того, в кого влюблён. Очень подло, даже унизительно, — Валери дёрнула плечом. — Хотя многие на такое соглашаются.       — Если бы я знал… — Мэтью ухватил лошадку за уздечку и заставил поднять морду от земли.       — Теперь знаешь. За плату — это не любовь. И кстати, Агнес уже в кого-то влюблена.       — Почему? — опешил, выпустив уздечку, Мэтью.       — Ведь это его она видела за твоим плечом.       — Мы были одни.       — Безусловно, но вместо тебя она видела его. Приворотное подменяло твой образ в её восприятии на образ возлюбленного. Именно поэтому она пристально и подолгу вглядывалась в твоё лицо, боролась с галлюцинацией. Память же о том, как Агнес чувствует себя с возлюбленным, влияла на общение с тобою.       — Нет, миледи, — Мэтью замотал головой. — Ну а если бы Агнес не была уже влюблена, как бы поступило приворотное?       Валери фыркнула:       — Глупый, приворотное стало бы без надобности. Она бы полюбила тебя просто так.       Раздражение Мэтью как рукой сняло. Осталась только грусть. Он взобрался в седло:       — Матушка спрашивала, вам будут нужны несушки?       — Передай Джулии, что к осени.       — Хорошо, — Мэтью развернулся, но уже на тракте снова спросил: — А что с ведьмоловами? Как они?       — О, — Валери отмахнулась когтистой лапкой, — в полной безопасности.       Тут уж Мэтью улыбнулся.

***

      Даже когда Мэтью скрылся из глаз, Валери не ушла в дом. Всё это время она простояла на каменной и мшистой ступени, охватив себя рукой, а пальцами второй касаясь губ и скользя ногтями по кончику носа.       Как было бы просто, если бы приворотные работали не хуже настоящей любви. И насколько проще оказалась бы ситуация с запертыми в подземелье конунгами. Скормил обоим вместе с пирогом приворотного сколько нужно, выпустил на волю и не боишься, что прикончат или увезут на сияющий инквизиционный костёр. Костров в целом Валери и Сесиль не боялись, особенно ярко и высоко те горели с Бельтайна по Литу, а огонь разной силы сопровождал жизнь любой ведьмы в течение всего годичного оборота. Боялись они того, что конунги игнорировали враждебную магию и далеко превосходили в силе.       Впрочем, любого, не только Валери и Сесиль.       Да, приворотное решило бы самую сложную, возникшую в их жизни проблему. Но Валери, зная механику работы зелья, не решилась бы дать его Элеку. Она не была уверена, что ей понравится, поведи тот себя под влиянием зелья, как Агнес на свидании с Мэтью. Открытие, что Элек Милднайт уже в кого-то влюблён, однозначно бы Валери взбесило. Она чувствовала предпосылки бешенства и ревности даже просто подумав о таком исходе. Так что бы было, получи она подтверждение?       И радость ли — знать, что любовь к тебе — фальшивка? Валери передёрнула плечами.       Что Сесиль тоже неспокойна с тех пор, как в «Ведьминой купели» появились конунги, было совершенно ясно. Сесиль начала ходить по ночам, как с нею происходило в отрочестве. Свет набиравшего силу огненного весеннего солнца, что носила в себе Сесиль Сэндхилл, не работал как следовало: гас под кожей ладоней, вспыхивал так, что появлялись ожоги или капризно оборачивался остывающим ликом ноябрьского околосмертного солнечного сна. Сесиль выбивалась из сил, зная — она может делать с огнём в руках всё, на что тот был способен, и будучи не в состоянии этого добиться.       Воюющая с концентрацией внимания, воли и огня днём, ночью Сесиль бродила по усадьбе, и Дафна не засыпала, пока не отводила плутающую по платяным шкафам, чердакам, ведьминому саду и крыше Сесиль обратно в кровать.       С огнём Солнечного бога Сесиль всё же совладала. В окно их спальни камнем ударилась почти насмерть окоченевшая синица. Сесиль держала её в руках, ничего не ожидая. Птиц в тот ледяной Самайн падало много: в дымоходе камина их, холодных и твёрдых, набиралось по нескольку. Но синица, чуть не выбившая, словно брошенный кусок льда, стекло, открыла бусины глаз и вертанула головой. Сесиль едва развела пальцы, боясь сжимать по-прежнему, и увидела, что от ладони, сквозь кожу и даже ногти светит ровный и нежный персиковый свет, который грел ровно и долго, а стоило синицу выпустить, сияние медленно угасло.       А приступы лунатизма угасли что персиковое сияние. Тогда.       Но две ночи назад, обеспокоив не только Валери, но пуще того конунгов, а Никки так ошарашив до немоты, Сесиль, Валери не потревожив, выбралась из кровати, спустилась в ведьмин сад, дошла до подземелья и в одной сорочке улеглась на решётке.       И если двенадцатилетней Дафна ловила блуждающую Сесиль в самых разных местах, потому что бодрствующая она не представляла, где искать решение проблемы с неработающим огнём, и слепым котёнком тыкалась во сне, то в девятнадцать, где её проблема, Сесиль знала. И полная луна, не разбудив, довела её и уложила как раз рядом с этой проблемой.

***

      Никки проснулся от того, что произнесли его имя.       Ночь была теплее прочих и лунной: луна, почти ослепительная, раскалённая и серебристо-белая, стояла на пике. Лунное амбре охватило половину видимого неба, на земле лежала чёткая, будто прорисованная тушью, клетка тени. И на этой тени, как и на решётке, Никки увидел лежащую Сесиль. Что она — понял сразу, потому что длинная, свисающая коса в лунном свете была золотящейся.       Сесиль лежала боком вниз, а лицо спрятав в согнутом локте. На голом от сползшего ворота сорочки плече переливался тот же лунный свет, и он же блестел на коленях, щиколотках и босых ступнях. Одна щиколотка свисла сквозь решётку.       Никки плавно, не издав ни вдоха, встал, поднял цепь и медленно пошёл туда, где лежала тень Сесиль. Остановился ровно на ней и вскинул голову. Он был уверен: удайся дотянуться до голой ведьминой ступни, оказалось бы, что та уместится на ладони и пальцах.       «Никки», — снова сказала Сесиль.       Чувствовал он себя неоднозначно, как было бы с любым понявшим, что слышит глубоко спящего, но говорящего именно с ним. Логика обращения требовала ответить тем же, позвать по имени, но Никки знал, что его не услышат, поэтому продолжал стоять молча.       Только спустя время он начал слышать и рокот жерлянок, и симфонии цикад, и шелест воздуха. Увиденное напрочь заглушило все звуки, поработив развернувшейся картинкой, и только позже ночная жизнь «Ведьминой купели» снова напомнила о себе.       Днём он сломил пятнадцатый прутик с сухой ветки, что в самом начале заточения кинула вниз, потешаясь, Ялу. С тех пор Никки и Элек вели счёт дням именно так — шеренга строящихся друг за другом и воткнутых в землю сучков служила календарём.       «Никки», — в третий раз сказала спящая Сесиль и развернулась на спину. Голая, светящаяся рука откинулась когтисто, но мирно.       «Никки», — у самого уха произнёс Элек.       Никки вздрогнул и двинул того в плечо:       «Какого хера ты подкрадываешься?»       «Я? — удивился Элек, простив неслабый удар. — Побоялся, что у тебя закружится и укатится голова, так надолго ты её задрал. Решил напомнить о себе».       Элек был прав. Луна порядком сдвинулась с места, где висела, когда Никки проснулся.       И тут на решётку наступила Валери. Она тоже была босой, очевидно, что прямо из постели. Апрельская луна тут же окатила и её с макушки до режущего белизной края ночной сорочки. Валери шла, собрав её вкруг коленей, чтобы не волочить по земле. Волосы, ото сна выбившиеся из косы, темно сияли, светились плечи и ключицы и контрастно тени у глаз и рта.       И если они не увидели этого у Сесиль, лежащей к ним спиной, то под сорочкой Валери, как при свете белого дня, угадывались залёгшая у бёдер тёмная треугольная тень и откликнувшиеся на ночную прохладу соски.       Валери остановилась рядом с Сесиль, молча оглядела и её, и стоящих внизу Элека и Никки. Никак не отозвалась о происходящем и, не выпуская собранной юбки, опустилась и позвала:       «Сесси… Сесси, пойдём в кровать. Пойдём со мною».       Сесиль подчинилась тут же: плавно села, повинуясь тянущей под локоть ладони, встала.       Валери всё же пришлось освободить руку от юбки, чтобы вести Сесиль по перекрестьям и не давать шагать по пустоте.       Никки и Элек проводили обеих взглядами, пока не скрылись.       «Помнишь, как на Крусвик напали два соседних хёвда?» — спросил Никки.       «И когда прикончили последнего из них, казалось, что мы выкупались в крови? — Элек улыбнулся. — Ага».       «А те походы? В одном отцовский «Ньёрд» вмёрз в полынью и мы неделю рубили ему путь до открытой воды, а в другом грабили костёл в Опольце и тебя накрыло сраным колоколом?»       «Ты перетрусил, решил, что мне конец, и в одиночку его скинул. Помню», — кивнул Элек.       «А когда Зелёный рыцарь доебался до нас со своим «сразимся, а через год я вернусь за головой одного из вас»?»       «Зелёный рыцарь вляпался в собственное коварство, а ты к чему вспоминаешь всякую дрянь?»       «К тому, что ни перед превышающим наш вдвое хирдом, ни в ледяном море, ни боясь за твою жизнь, ни стоя на пороге отложенного на год самоубийства я не чувствовал себя в безвыходном положении».       «Вон ты о чём», — понял Элек.       «Вот я о чём», — Никки разжал пальцы и выпустил цепь.

***

      На следующий день о ходящей во сне миледи Сесиль не было сказано кем-либо из обитателей усадьбы ни слова. Даже создавалось впечатление, что ночью на решётке спала не живая женщина, а фата-моргана. Но поскольку бредить сразу вдвоём Никки и Элек не могли, впечатление так и осталось впечатлением.       Ялу и в этот день, по сложившейся традиции и цепляясь за каждое слово, выводила Милднайтов из себя.       Пришедший около полудня Кот предпочёл наблюдать молча и только напоследок спросил, умеют ли Элек и Никки читать. И если да, он принесёт кое-что из библиотеки, что скрасит милордам скучные будни. А получив в ответ молчание, презрительно оскалился и пропал.       Миледи в этот день на глаза не показывались, но были слышны их хохот, щебет и распоряжения, из которых стало понятным, что обе возятся в саду. Ближе к вечеру у самой решётки и по-прежнему оставаясь невидимой Валери произнесла:       «Как не умеют читать?»       «Очень просто, — мяукнул Кот. — Но я бы не стал удивляться. В конце концов они уж точно умеют считать, особенно кровавые деньги».       «Не умеют читать», — фыркнула Валери.       И всё смолкло.       «А ведь мы не говорили Коту, что не умеем читать», — как бы сам себе напомнил Элек.