Часть 7

      Демон-дуэнья Ялу сидела в швейной комнате и вертела ручку чёрно-золотой швейной машинки. На шее у Ялу висела миллиметровая лента, в шерсти застряли да там и остались оборванные и остриженные нитки (впрочем, самая длинная, скусанная и забытая, свисала у Ялу из пасти), а вокруг ящика платформы шелковыми и хлопковыми волнами лежали раскроенные детали двух утренних капотов.       Натоптанные, словно войлочные, подошвы коротких ног Ялу поставила на деревянную крышку машинного футляра, потому что со стульчика не доставала до пола. Временами маховое колесо мелькало с такой скоростью, что вызолоченный краской обод превращался в слепящий нимб, прижимная лапка то подскакивала, то снова вставала на пяточку, скакал по шкале и регулятор строчки, а надо всей этой жужжащей суетой, будто кружащаяся танцовщица, быстро вращалась на стержне катушка белых ниток.       Кроме машинки в швейной стояли два набитых конским волосом манекена с размерами миледи Сэндхилл и напольное зеркало в круглой раме, на придвинутом к стене туалетном столике косой башней высились журналы с выглядывающими по обложкам друг из-под друга «Bu…» и дамами в иноземных нарядах, а рядом со столиком ютилась заваленная доверху лоскутами и ветошью плетёная корзина, хотя обрезки из корзины усыпали и пол вокруг, и под швейным столом, и сам стол, за которым возилась Ялу.       Половину швейной перегораживала растянутая ширма, с которой свисали вешалки с уже готовыми и недошитыми платьями.       Высокий платяной шкаф стоял с одной дверцей наотмашь, не скрывая полки с рулонами и рулончиками льна, шерсти, пэля, муслина и атласа, с катушками кружев и тесьмы. Из раскрытого и оставленного под окном сундука с нитками, игольницами, крючками, напёрстками и ножницами лезли ленты, колокольчики, выползали горностаевый и лисий меха, вышитые отрезы, кружевные воротники и манжеты, шнуровки, выкатывались металлические, стеклянные и костяные пуговицы и ещё много прочей дребезги, без которой невозможно, как знает любой портной, сшить порядочного платья.       Крыша в швейной шла накатом, и в ней сверкало ещё одно окно, через которое на Ялу нисходил столп солнечного света. В нём, не прекращая, кружились пылинки, нитки и шерсть.       Валери и Сесиль сунулись в приоткрытую дверь, с минуту наблюдали круглую, коршуном нависшую над швейной машинкой спину существы и ходящие вверх-вниз и вправо-влево коротенькие локти, а потом подобрались ближе и встали по обе стороны жужжащей машинки.       Ялу коротко взглянула, привычно медленно и широко осклабилась и успокоила:       — За ширмой, мои птички. Сразу по две пары кюлотов и трусики с чулочными поясами для каждой.       И пока Валери и Сесиль, занятые примеркой, хихикали, цокали каблуками и шуршали юбками, Ялу оторвалась от шитья, развернулась на стульчике, выудила из-за губы обнаруженную нитку и бросила на пол.       — А ну-ка, покажитесь. Ювелир таки должен видеть, как блистает огранка его бриллиантов, — причём в голосе Ялу совершенно не понятно откуда, разве только вызванный глубинными ассоциациями, появился еврейский акцент.       Сесиль показала свой «бриллиант» первой: трусики были чёрными, что было немыслимым в принципе. Ни одна из известных красилен в такой цвет ткани не красила, да и такого белья дамы, мещанки и пейзанки не носили. Простолюдинки обходились без него, а дамы при дворе панталонами.       Сесиль, удерживая юбки в охапке, провернулась перед зеркалом, с удовольствием оглядывая себя, а встретившись взглядом с чёрными очами Ялу, свела коленки вместе и пискнула:       — Они очень красивые, Ялу.       — Кто шил-то… — Ялу и её акцент сползли со стульчика, ухватили Сесиль за бёдра, заставили стоять ровно, отстегнули прищепку пажа и лучше зажали край чулка. После чего хлопнули Сесиль по попе и скомандовали: — Следующий!       Сесиль сдвинулась к башне из модных журналов, а из-за ширмы, точно так же с юбками в охапке, вышла Валери, встала буквой «А» и повела бёдрами, чтобы Ялу оценила кружевные бочка второго «бриллианта».       — Спешу напомнить, мои птички, ничего подобного нет ни у кого из дам Чудоземья. И что вы таки скажете на такое?       Валери, стоя уже перед зеркалом и восхищённо гладя своё же бедро, протянула:       — Как мне любить тебя сильнее, чтобы сказать «спасибо»?       Ялу выкатила грудь, после чего стала похожа на голубя, и чуть ли не в самом деле заворковала:       — Пустяки, миледи, одевать моих куколок — одно удовольствие, на которое не жалко ни сил, ни времени. А времени у меня, кстати, в обрез. Дел на самом деле по горло. Ночь минула, и снова нужно кормить наших гостей.       Ялу долго вдохнула и выдохнула, утерлась лапой со лба и глянула на Валери.       — Ну нет, послушай, нельзя морить их голодом.       — И кто это сказал? Покажите мне его…       — Мы сказали, — Сесиль склонилась и поцеловала свалявшийся и пахнущий старыми диванными подушками затылок существы.       Та взбрыкнула плечами.       — А за новые трусики мы разрешим тебе дразнить Милднайтов на двадцать минут дольше и бесчеловечнее, чем обычно, — Валери выпустила юбки и постучала себя кончиком острого ногтя по носу.       — Точно?       — Клянёмся, — хихикнула Сесиль.       Ялу словно залоснилась всем существом и чуть завела глаза. Стало понятным, что она прикидывала доступные варианты «на двадцать минут дольше и бесчеловечнее» и что каждый вариант ей очень нравился.       Наконец Ялу выбрала, мотанула головой, вползла под швейный стол и вытащила оттуда сколоченный из щелястых досок ящик. Крышка на том скакала, пока Ялу волокла его за собою по лестнице.       Валери и Сесиль забрали остальные пошитые трусики и, выйдя вслед Ялу, крепко затворили дверь швейной.

***

      Дафна Сэндхилл ничуть не приукрашивала или искажала истину, когда рассказывала о появлении Ялу. Всё было так, как она помнила: в промоченных маленькой Сесиль пелёнках, брошенных под колыбелью, ночь спустя вдруг завозилось и восстало мало пойми что. Это мало пойми что оказалось трёхфутовым, круглоголовым, поросшим сизыми, очень похожими на шерстяные, нитками. Все четыре лапы были беспалыми, только те, которые руки, шевелили большими пальцами, создавая вид, что на мало пойми что рукавицы. Морда была, честно сказать, почти злодейская: круглая, с круглыми же, прижатыми ушами, с чёрными, лишёнными даже проблеска белков очами и расползающимся в улыбках от уха до уха ртом с редкими квадратиками зубов. Позади мало пойми чего волокся по полу на вид верёвочный, но тоже покрытый шерстью длинный хвост.       «Боги, ты — это что?» — воскликнула Дафна, увидев, что мало пойми что шустро влезло в колыбель, размотало Валери и Сесиль от пелёнок и выволокло обеих, чтобы носить по детской.       «Зрасьте», — сказало мало пойми что, встало под ногами Дафны и задрало морду.       Надо заметить, что младенцы в лапах мало пойми чего вели себя оптимистично. Голыми ногами, конечно, дрыгали, но не выли и не извивались.       «Я, миледи, Ялу, сорождённый миледи Сесиль демон-дуэнья».       «И откуда тебе известно имя?» — Дафна уперлась кулаками в бёдра.       «Я же завелась в её мокрых пелёнках», — Ялу пожала плечами, от чего младенцы в мохнатых лапах подпрыгнули и заулыбались.       «Ты… позволь уточнить, тряпочная?» — Дафна склонилась и потёрла в пальцах щепоть ухваченных на макушке шерстяных ниток.       «Насквозь», — Ялу развела локти (от поворота Сесиль и Валери весело залопотали) и показала грудь и живот.       Дафна вдруг увидела шнуровку из тесьмы, что вилась от предполагаемых ключиц до такого же предполагаемого пупка.       «Можно распустить, но без экспрессии».       Дафна потянула за шнурки, помогла разъехаться тесьме пальцами и увидела, что Ялу полна набивки из сизаля, бусин и лоскутов, а внутри всего этого стучало приколотое булавками и сшитое из зелёной рогожи, местами залатанное сердце. Дафна, рассмотрев что показали, стянула тесьму и завязала бантом. Шнуровка пропала на глазах.       «Ялу, я так понимаю, ты намерена остаться в усадьбе и…»       «…присматривать за девочками? Верно, миледи. И вы не пожалеете. Я та, кто способна их защитить».       И Ялу не солгала.       Оказалось, она умела всё, что можно ожидать от няньки и от классной дамы одновременно. Более того, если вдруг чего не оказывалось под рукой, Ялу лезла лапой в занозистый ящик, долго или не очень в нём шарила и в конце концов вынимала любую вещь. Так в «Ведьминой купели» появлялись швейная машинка «Зингер», зубные щётки и мятная зубная паста, чертежи коммуникаций водоотведения и подачи этой воды в дом, которыми Ялу замордовала боуги, после чего они провели в усадьбе примитивные водопровод и канализацию, и многое другое, чего в Чудоземье в глаза не видели. На справедливые вопросы, откуда у Ялу всемогущий и совершенно очевидно бездонный ящик, она разводила лапами и закатывала очи, после чего отвечала в духе «может, тоже из мокрых пелёнок миледи Сесиль, и кто знает, что бы из них ещё объявилось, не забери их миледи Дафна и не выстирай, а дай полежать этак с неделю-другую».       Йольский Кот, точнее ещё только Йольский котёнок, который обосновался в усадьбе раньше, пусть и ненамного, по обычаю всех кошек, считал «Ведьмину купель» всецело своею вотчиной, поэтому долго следил за Ялу, подозревал просто потому что и, сбиваемый с толку запахом смотанных в клубки шерстяных ниток, который временами источала Ялу, охотил её и прыгал из-за углов и с лестниц, чтобы валять существу по полу. Впрочем, со временем, по обычаю всё тех же кошек, к Ялу привык и стал считать семьёй, сжившись с несладким, склочным и поганым характером существы, как и все остальные.       Надо заметить, что несмотря на то что всемогущий ящик был сработан из плохо оструганных и подогнанных кое-как друг к другу досок, а крышка болталась и вовсю хлопала, когда Ялу волокла его по лестницам и вообще, откинуть эту крышку и посмотреть, что же внутри, не был способен никто. Весь вид ящика говорил, что он вещь очевидно безобразная и малопривлекательная, но обитатели усадьбы знали: всё это камуфляж.       Естественно, что Элек и Никки обитателями усадьбы не были (ну не такими, чтобы долго и прямо жильцами в доме), поэтому внимание на ящик, с которым Ялу заволоклась на решётку, обратили только потому, что он грохотал и раз-другой кувыркнулся. А явления самой существы вообще мало когда их воодушевляли, так что как только Ялу угомонилась, сев на ящик и затихнув, вообще смотреть на неё перестали.       Ночью шёл дождь. Милднайты чертыхались и почти не спали. Они вымокли до нитки, были злы и хотели только одного, стоять под взошедшим солнцем, греться и обсыхать.       Ялу молчала долго, но не так, чтобы наступить на горло своей обычной песенке, так что в конце концов вякнула:       — Хочется надеяться, что под проливным ливнем вы не теряли времени даром.       Элек и Никки поняли, куда клонит Ялу. Ночью поливало так, что они и в правду смогли чуть ли не вымыться. И это было не лишним. Перебор почувствовался тогда, когда полчаса непогоды стали часом, а потом тремя. И пока солнце не выкатилось высоко, чтобы можно было просушить на себе хлюпающее бельё, ощущения были так себе. Можно было вспомнить, что шторма в северных морях неприятных ощущений приносили больше, но треклятые наножники и цепи, решётка и море грязи под ногами всё портили.       Ответа Ялу не дождалась. Пожевала ртом, спрыгнула с ящика и откинула стукнувшую крышку. Она видела, что от Милднайтов, от белья и выпущенных из узлов, а теперь лежащих по плечам и спинам волос, в солнечном горячем свете поднимается пар. Глянула ниже: размытая, пропитанная дождевой водой земля матово лоснилась. И Милднайты стояли в ней по щиколотку.       Вообще-то, полезные умения демона-дуэньи Ялу в уходе и воспитании детей не ограничивались этими самыми уходом и воспитанием. Было что более существенное: Ялу, не соображая до конца, как именно, могла чувствовать благоприятные и неблагоприятные для миледи исходы. Она слушала, видела, обрабатывала доступное ей и решала, что обернётся опасностью, а что можно миледи позволить. На вопрос об этом своём качестве она, ткнув лапой в грудь, отвечала более конкретно:       «У меня чуйка, но это не значит, мои птички, что вы должны лезть куда не следует и носиться сломя голову. Настоящая леди сама работает над своею безопасностью. И конечно, манеры — вот наши доспехи».       Так ли всё было или нет (хотя обитатели «Ведьминой купели» склонны были верить, что так), но Валери и Сесиль действительно росли в безопасности: не сгинули в торфяных озёрах, зацелованные мавками, не попались какому подлому проходимцу на тракте, просыпались целыми после того, как пробовали сваренные Сесиль и разрешённые к употреблению Ялу зелья. И поэтому мнение Ялу о том, что конунги Милднайты, заявившиеся в торфяники, опасны, обе миледи приняли на веру без пререканий. Правда что наотрез отказались, умертвив, прикопать, как та же Ялу настаивала.       Перечить же своим миледи Ялу не могла. Она была ведьминым фамильяром и предана им «до гробовой доски», как сама же и заявляла. А раз против миледи действовать не умела и не могла, кроме как брюзжать, ворчать и гундеть, то вымещала недовольство на Милднайтах.       Ялу встала на коленки, нырнула лапой в ящик, помотала и вынула румяную, по виду и запаху только что выпеченную булку.       — Эй, милорды. Смотрите, что у меня есть.       Элек глянул, но не впечатлился.       — Темнот-а-а… — снисходительно протянула Ялу.       Она прошлась по перекрестьям, как обычно, волоча хвостом, встала так, что частично закрыла Милднайтам солнечный свет, после чего Никки недовольно крутанул головой.       — Не дёргай носом, милорд, ведь то, что увидишь, должно тебе понравиться.       Ялу сказала «алле-оп», разломила булку о коленку и вынула из мякиша металлически блеснувшую на солнце и с красной ручкой для пальцев…       — Это, милорды, очень ценная в вашем положении вещь. Ножовка по металлу называется, — Ялу склонилась к решётке близко-близко, чая увидеть просыпающийся интерес на чисто вымытых, но уже даже неприлично бородатых лицах. Осталась неудовлетворённой, потому что ничего, кроме вызванной ночным бдением и солнечной ванной сонливости, не рассмотрела.       Ялу побросала половинки булки вниз, снова влезла в ящик, выудила металлический прут около фута длиной и полудюйма в диаметре и со всем этим добром, сгорбившись и скрестив коленки, уселась на решётке.       Милднайты переглянулись.       Возилась, звеня, чиркая и сопя, Ялу долго. Сырое бельё успело высохнуть, когда существа наконец-то разогнулась и бросила вниз распиленные половинки прута.       Никки поднял одну и показал Элеку: срез был неровным, с желобками разной глубины, но однозначно говоривший, что не так давно был частью целого.       — Своим равнодушием, милорды, вы меня уморили, — пожаловалась Ялу, — но согласитесь, что штука хорошая. Да? С алмазный лезвием, это вам не ширпотреб.       Никки хлопнул прутом по ладони раз-другой и посмотрел на Ялу уже без той сонливости, которая прежде её задела.       — Соглашусь, — прогудел Элек.       Ялу чмокнула лезвие ножовки и подкинула в воздух. Она бы лапу дала, утверждая, что Милднайты затаили дыхание, пока ножовка вращалась в воздухе и падала обратно в цепкие объятия Ялу.       — Ты за каким чёртом устроила тут шапито? — снова отозвался Элек.       — Тю, это для того, чтобы выразить вам сочувствие, — Ялу снова запустила ножовку и поймала.       — Ну ты глянь на эту скотину, — взбесился Никки, зачерпнул из-под ног грязи и пригоршней подбил Ялу аккурат по жопе.       — Это ты зря-я-я… — тут же зашипела существа, сбрасывая благодушие и становясь демонически жуткой на морду. — Я расскажу миледи.       Ещё одна пригоршня больно шлёпнула её по плечу.       — Завязывайте с этой херотой. Если я буду грязной, миледи решат прокипятить меня с лавандой и дегтярным мылом в котле, а я терпеть не могу… — Ялу набрала воздуха, раздуваясь, отшатнулась по инерции, увернулась от третьего комка грязи и запрыгала к ящику.       Вокруг неё и в неё летели, шлёпали и наддавали снизу чёрные земляные снаряды. Ялу, почти не глядя, швырнула ножовку в ящик. Лезвие глухо бахнулось о деревянный край, после чего очередным броском снизу Ялу до искр из глаз прилетело по затылку. Она взвыла, цапнула кожаные ремни на спинке ящика и загремела прочь, продолжая уворачиваться от грязи и наносимых без слов оскорблений.       — А хорошая ножовочка, — сожалеюще протянул Никки, разглядывая чёрные ладони и землю под отросшими ногтями. — Действительно, так бы кстати пришлась.       И когда ответа не дождался, посмотрел.       Элек мельком улыбнулся, повёл взглядом.       Никки доследил своим в указанную сторону: в подсыхающей земле, наполовину утопнув, лежала ножовка.       Пришлось встать в планку, отжаться ладонями от земли и одной тянуться до красной ручки, так неблизко она упала, но ухватить её Никки смог.