Часть 8

      Когда успокоилось всё, даже поющие от весенней любви жабы, занялись браслетами на щиколотках. Тихого и безопасного времени ночью в принципе было мало, потому что тьма отступала всё раньше, становилась короче, утро расцветало быстрее, а Кот начинал обходить двор и сад чуть свет.       Замки наножных браслетов поддались быстро. Допиливать не пришлось. Как только стало понятным — держащего металла мало, повреждённые дужки разломили руками. Но освобождаться полностью не стали. До следующей ночи делали вид, что всё по-прежнему, и звенели цепью от одной солнечной стены до другой.       Вчерашний ужин и сегодняшний обед приносил уже Кот. По обыкновению он на решётку вскакивал и пробегал несколько футов до того, как остановиться.       Элек, подхватив корзинку, по запаху узнал кроличье рагу и походя спросил, откуда в «Ведьминой купели» на обеды дичь и рыба и сами ли миледи ловко рыбачат и свежуют кроликов.       Кот переступил передними лапами и тоже спросил:       — Тебе, милорд, невкусно?       — Напротив. Всё всегда очень вкусное, — Элек поднял ладони.       — Рыбу ношу я, — пошёл навстречу Кот и показательно выпустил из правой лапы когти.       — Вот почему она с такими дырами в боках, — отозвался Никки.       Кот прикрыл цветные очи, слегка польщённый.       — Силки на кроликов тоже ты ставишь? — отрывая от каравая зубами кусок и прожёвывая, поддержал беседу Никки.       — Нет. Кроликов ловит в лесу и продаёт миледи Мэтью.       — А это кто? — тем же тоном походя спросил Элек.       — Это тот, кто пробил тебе болтом горло у «Гуся и печёнки», — охотно ответил Кот. — Помнишь?       — Такое разве забудешь, — Элек кинул ложку в котелок. — И значит, этот Мэтью снабжает миледи кроликами?       — Не только, — Кот то ли был рад потрепаться, то ли взял на себя обязанности Ялу, но уселся на перекрестьях решётки удобнее и обвернулся хвостом. — Мэтью приезжает с битой домашней птицей раз в пару недель, а по осени продаёт нам поросят… Ну или заколотых бычков.       — Полезный какой, — Никки облизал свою ложку и тоже звякнул ею в котелке.       — Миледи многие рады помочь.       — В самом деле, — сказал Элек.       — Напрасно, милорд, ты иронизируешь. Миледи в торфяниках любят, — Кот потянулся с долгим прогибом в спине и, в этот раз не получив ответа, мяукнул: — Но поскольку я смотрю на вещи трезво, могу понять, почему вы любви к ним не чувствуете.       — А кто ещё заботится о миледи? — Никки пропустил издёвку и решил спросить о более насущном.       — Пф-ф, да все. Разве же вы не заметили? «Гусь и печё-о-онка-а-а», — протянул Кот и в несколько прыжков скрылся.       На вторую ночь Никки забрался Элеку на плечи и, для устойчивости ухватясь левой за перекрестье, занялся решёткой.       — Не задирай головы, насыплю опилок в глаза — мало не покажется, — напомнил Никки.       Элек красноречиво цокнул, но промолчал.       Ножовка шла хуже, чем по дужкам замков, потому что древесина после прошлого ливня окончательно ещё не просохла, а когда полотно опасно сыграло, грозя лопнуть, Никки сбавил темп и распил замедлился.       Через двадцать минут поменялись местами.       Решили выпилить три квадратных фута, но оставить повреждённый сегмент держаться на тонком, нетронутом слое, чтобы сверху запилов видно не было.                    Справиться за эту ночь с непросохшей решёткой из твёрдой северной берёзы настолько, чтобы вынуть её и выбраться из ямы, не успевали. Это стало понятным после того, как, забираясь друг другу на плечи, поменялись дважды и снова зарядил дождь. Решили отложить побег до следующей ночи.       Лишь только стало светло, чтобы видеть ясно, отрясли с себя опилки и втоптали-закопали в снова размытую землю насыпавшиеся под ноги.       Элек и Никки договорились, что испортят восемь перекрестий, один из них выберется, найдёт любую из миледи спящей, хорошенько припугнёт, а там уже заставит выпустить оставшегося в яме.       Идей, как всё устроить, было несколько. В одной предполагалось, что вся клетка решётки могла просто лежать над ямой, как крышка на котле, и её можно поднять у стены и проползти в зазор. Но решётка не сдвинулась с места, сколько Элек и Никки плечами в ту ни упирались.       Вторая идея допускала, что в одной из стен, скорее всего, что в дальней, есть дверь. Ведь как-то же их сюда занесли и приковали, раз решётка не откидывалась и спустить их сверху было невозможным. Элек и Никки обсмотрели и обшарили, стоило снять браслеты, все подозрительные стыки в каменной кладке. Безрезультатно.       После чего осталась идея с ножовкой.       Но ни одна из идей не сработала, потому что появившийся к полудню Кот с ручкой корзинки в пасти проскакал по решётке и, пока Элек и Никки разбирались с обменом пустой и полной корзин, медленно обвёл вокруг очами, снова проскакал, на некоторое время замер, склоняя уши вперёд, словно слушал под полом мышей, хлестанул хвостом и наконец, так же тяжело прыгая, скрылся.       Никки ткнулся близко к Элеку:       — Это что сейчас сверху было?       — Что бы ни было, но не к добру. Кот что-то заметил.

***

      «Кот что-то заметил» не заставило себя ждать. Он появился снова полчаса спустя, весь в мелкой испарине дождевой мороси, которая осела на угольной шкуре, делая ту матовой. С собою Кот привёл миледи. И было слышно, как за пределами видимости брюзжит Ялу, хотя на глаза, помня о бомбёжке грязью, не показалась.       Элек и Никки сняли наножники, приготовившись ко всему, что могло случиться. Впрочем, на решётке было неспокойно и на них внимания почти не обращали.       — Миледи, разве вы не чувствуете? — Кот, вздёрнув хвост флагштоком, грузно заскакал.       Валери и Сесиль отрицательно качнули головами. Косы обеих были уложены коронами, делая и без того тонкие шеи под тяжестью причёсок на вид донельзя хрупкими. Из-за висящего в воздухе мелкой пылью дождя Валери и Сесиль, нет-нет, да и смахивали с ресниц и щёк мокрое, а на платьях обеих, как и на кошачьей шкуре, лежал матовый след.       Кот раздражённо крутанул башкой и вдруг увеличился чуть ли не вдвое.       Элек и Никки переглянулись, но тут же вернулись вниманием к Коту. В очах ведьминого фамильяра появился стеклянный, отчего-то малоприятный блеск, да и весь Кот отталкивающе изменился. И дело было даже не в размере, дело было в атмосфере. От Кота понесло хтонью и угрозой.       — Она гуляет под лапами. С решёткой что-то не так, — с отзвуком мяукнул Кот, дал круг, обходя миледи и собирая лапы вместе, приготовился уже в который раз скакануть.       Никки и Элек поняли, что их выдало. Они нарушили целостность решётки, и та в самом деле начала гулять под пружинными скачками. Кот понял это почти мгновенно и нажаловался миледи.       Валери нахмурилась, опустила голову и пошла по перекрестьям, намеренно сильно ступая и цокая. Сесиль точно так же двинулась в противоположную сторону. И именно она шла к подпиленным и держащимся на честном слове перекрестьям.       Что может произойти, предстало в перспективе сразу перед обоими Милднайтами. Никки сжал губы, дёрнул головой и пошёл Сесиль наперерез.       Одновременно с движением Никки и своей миледи к испорченному участку Кот продолжал ухать в прыжках по всей решётке, и Элек видел, что от неспособности определить, где что не так, Кот сатанеет.       В следующую четверть минуты всё было сделано. Сесиль дошла до подпиленных перекрестий и встала внутри квадрата на выброс.       — Ну?! — нетерпеливо взвыл Кот и ударил, словно скаковой конь копытами, передними лапами на месте. — Есть вибрация?       Сесиль прислушалась:       — Ты прав…       Она топнула по решётке и тут же подскочила для верности. А секундой позже выпиленный квадрат хрустнул, просел и провис в яму, раскачиваясь на одном-единственном жалком берёзовом волоконце.       Валери взвизгнула, тут же прижала ладонь к губам.       На решётку выбежала Ялу и (вот небывалое дело), открыв рот, не произнесла ни слова. Не иначе как онемела.       Никки, поймав свалившуюся с тринадцатифутовой высоты Сесиль, мгновение-другое задержал её в объятии, накрыл по щеке рукой, в другую щёку поцеловал, а потом опустил в жидкую чёрную грязь.

***

      Элек слышал слово «светопреставление», но что именно это слово подразумевает, пожалуй, стал понимать только сейчас. И, пожалуй, не променял бы ни на что вокруг творившегося. А вокруг с каждым по отдельности, но и одновременно со всеми, происходили увлекательные события.       Сесиль, которую Никки добросовестно валял в грязи, брыкалась и ругалась так, что на долю секунды Элек вспомнил команду отцовского «Ньёрда», когда те уже изрядно набирались и благозвучность речи становилась последним, что могло бы моряков заботить. Вполне возможно, Сесиль смогла бы стать их сквернословящей кюной. Но Элек не смог долго предаваться ностальгическому откату, потому что вдруг мокрая грязь в насквозь влажном воздухе вспыхнула и побежала жаркими полыньями. Загудело и затрещало. Впрочем, ни Элеку, ни Никки от огня беды не было, в то время как земля в яме начала запекаться до глиняной корки. Понесло жаром, словно у раскрытой печной дверцы.       Валери, придя в себя от непредсказуемого поворота, завизжала так, что Элек от неожиданности моргнул. Визг был яростным, но полным бессилия. А визжать прекратив, Валери обернулась к Коту и жёстко, как отрезала, сказала «нет».       Вовремя, потому что Кот, видя, чем обернулись его ябеды и что происходило в яме, вдруг проревел «не жить вам!» и вырос до размеров копны, только не душистого сена, а словно из чёрной кладбищенской земли. Он распахнул пасть, усеянную острыми, отливающими ртутным светом клыками, припал на передние лапы и (Элек знал, что Кот хотел оказаться внизу.) потёк к отверстию в решётке.       Запрет миледи Валери Кота замедлил, но не понравился. Он заурчал, взвыл и прижал уши к голове так, что те словно пропали. Элек услышал в вое бешенное «почему?» и увидел, как Кот снова нацелился спуститься вниз. И кто знает, сработал бы иммунитет Элека и Никки, когда двадцать кошачьих когтей, острых и размером с полевые серпы, норовя срубить, полоснули бы поперёк.       Валери вдохнула, выдохнула, ещё раз крикнула, но коротко, отвернулась, а когда снова посмотрела на Кота, ограничилась ещё одним «нет».       Кот замер (только хвост продолжал лупить бока), а чуть погодя стал возвращаться в привычный Элеку вид.       Ялу продолжала стоять соляным столпом, способным на единственное: смотреть с ненавистью. Элек почувствовал её силу и концентрацию в чёрном взгляде и существе улыбнулся.       Между тем наступила тишина.       Элек увидел, что пламя погасло, а Никки, тоже улыбаясь и тоже довольно, сидел на земле, разведя колени, и держал между них, сжимая вкруг талии и шеи, притихшую, тяжело дышашую Сесиль. На обоих не было ни единого чистого места. Никки и так опрятностью в последние недели не отличался, но вот всегда чистенькая Сесиль была выкатана в грязи по самую макушку. Белоснежные нижние юбки, золотые волосы, бело-розовая кожа, жемчужные пуговицы на корсаже платья — всё было в спёкшейся земле. Разве что голубые глаза сияли на чумазом лице. И той же ненавистью, что темно лилась из очей Ялу.       Валери тоже молчала и тоже тяжело дышала.       Уменьшившийся до своих нормальных трёх футов в холке Кот выть перестал, хотя сидел в состоянии заведённой до упора пружины и уши так и не поднял.       Наконец Валери спросила:       — Как вы это сделали?       Элек отошёл к сгоревшему в пепел с когда-то водой ведру, под дном которого положил ножовку. Лезвие выстояло, а вот красная ручка странно растеклась дымящейся лужей. Элек подхватил горячую ножовку и, перекидывая из руки в руку, показал.       — Это что? — не поняла Валери.       — Это, миледи, ножовка по металлу, с алмазным лезвием. Ну, так её назвала мазель Ялу.       Валери медленно к существе развернулась. Казалось, Ялу поразила молния, такой ошеломлённой она выглядела.       — Миледи… — проблеяла Ялу, вяло взмахнув лапами.       — Какого чёрта, — зашипела Валери, — ты им это отдала?       — Я не отдавала! — Ялу прыснула с решётки.       Кот стрелой бросился вдогонку.       Элек покачал головой, отмечая, что не может прогнать с лица улыбки:       — Надеюсь, Ялу поспешила за тиснутыми у нас кошельками, чтобы чуть позже вернуть?       Валери прикрыла ресницы и подняла подбородок:       — Чего вам надо?       Однозначно Валери брала себя в руки. Элек видел, что она время от времени намеренно выравнивается, и понял, что от страха за Сесиль и себя и от огорчения едва стоит.       — Хотелось бы покинуть ваше тёмное, сырое, склизкое подземелье, — начал Элек.       — Ванну, полную горячей воды, мыло, одежду, обед и чистую постель. Если я что упустил, дополню позже, — закончил Никки.       Элек увидел, как одновременно — Валери сверху чистую, Сесиль снизу чумазую — миледи подняли когтистые лапки и закрыли лица.       — Ты хочешь покинуть наше тёмное, сырое, склизкое подземелье, — соглашаясь и опуская руку, повторила Валери.       — Есть же в нём дверца, через которую вы нас сюда доставили, так что будь добра, миледи, — запрокинув голову и глядя снизу вверх, как в последнее время водилось, подтвердил Элек. Он чуть иронизировал, прекрасно понимая, что ровный и сдержанный тон Валери ещё не гарантия её собственного спокойствия. Такого, учитывая происходящее, не могло быть. Так что Элек, несмотря на искреннюю радость от перемены своего положения, был готов ко всему. Ну разве что кроме как к тому, чтобы оставаться сидеть в яме.       — Воля твоя, — Валери посмотрела Элеку прямо в глаза.       А в следующую секунду в дальнюю стену ямы что-то ударило, по земле и уцелевшим стенам пошли дрожь и гул, свисающий выпиленный сегмент наконец-то брякнулся вниз и из пролома в кладке, будто обронённые из корзины гусиные яйца, посыпались камни. Да так, что самые мелкие и расколовшиеся доскакали до Элека, Никки и Сесиль.       Когда гул стих и чуть осела взвившаяся от обожжённой и раскрошенной глины пыль, Никки цокнул:       — Мать вашу, как же хорошо, что я уже сижу. Неужто и в самом деле не было двери?       — Её нет теперь, — Валери отвернулась и чётко сказала: — Помогите мне. Налейте в бадью для стирки воды, приготовьте новые мочалки и простыни и принесите одежду милордов.       Элек не видел, к кому она обращалась, но о чём просила, полностью совпадало с его дальнейшими планами.