Часть 16

      Луанда и Джим Булманы действительно бывали в «Ведьминой купели» не раз и даже не два. Джим, женившийся поздно, уже к сорока пяти, был влюблён не только в сильно младше его Луанду, но и в двойню, что та носила, поэтому катался в усадьбу ежемесячно и с каждым разом терял присутствие духа от тревоги за будущее благополучное разрешение. Причём уверениям миледи, что всё идёт хорошо, он верил через раз.       Кот меланхолично настаивал, что «котята» Булманов не собираются на тот свет, поэтому сами Валери и Сесиль не беспокоились. Да даже Луанда Булман оставалась спокойной, насколько ей позволяли час от часу учащающиеся схватки и поясной, затапливающий тело огонь. Она послушно слонялась по запрятанной в «Ведьминой купели» комнате, которую Кот называл «душеприёмной» и которой не смог бы обнаружить ни один паникующий муж, отец или жених. Пережидая схватки, глубоко дышала и останавливалась, опираясь руками в стены, спинки кресел, в растворённые оконные рамы и о столбы кровати. Снова ходила, ложилась, вставала или отвечала Ялу, которая тёрлась поблизости и выдавала советов по воспитанию младенцев в час до полусотни.       Кот недвижимо сидел тут же, обвернувшись хвостом и неотрывно следя за Луандой Булман цветными очами.       Сесиль и Валери по очереди заходили в душеприёмную посмотреть за Луандой, принести ей воды, проверить в шкафу простыни, полотенца и пелёнки. Принесли ножницы, которыми стригли пуповины и которые Кот облизал. Кот привычно, заметив потрясённый взгляд Луанды, мяукнул про серебро в его слюне. Ялу поддакнула и похлопала замершую у спинки кресла Луанду под оплывшей коленкой.       Валери и Сесиль оставили Джима Булмана в гостиной, предупредив, что он может выйти во двор, если приспичит до ветру или курить трубку, но отправляться из двора куда-либо ещё в «Ведьминой купели» запретили строго-настрого, припугнув, что в таком случае маленькие Булманы рискуют папаши никогда не увидеть.       Джим кивнул и замер в кресле у окна, даже, на беглый взгляд, спокойно, только его выдавал дробно пляшущий по полу носок. Но, несмотря на пограничное от тревоги за жизнь жены и детей состояние и полуприсутствие в здесь и в будущих тревогах за тех же жену и детей, именно Джим Булман увидел взмыленную лошадку, что на подгибающихся ногах протрусила по двору и встала с видом «хоть убейте, дальше ни ногой».       С лошадки спрыгнул худой, лохматый юноша.       — Миледи! Валери, Сесиль! — закричал юноша.       — Миледи! — тут же, словно хотел так сделать давным-давно, но расхожие приличия не позволяли, закричал Джим. — Миледи!       Валери, стягивая от локтей подвёрнутые рукава, заглянула в гостиную:       — Джим?       — Не ко мне, — Джим замахал рукой, — у вас гость.       Валери вышла, а бедный будущий папаша, которому после крика стало странно легче, следом.       — Мэтью? — Валери спустилась с крыльца. — Ты почти голубой с лица. Что произошло?       Мэтью вдохнул:       — По тракту идёт отряд рыцарей-крестоносцев. И они, я могу поклясться, направляются сюда.       — Как давно?.. Как давно ты их видел? — Валери машинально подняла руку и погладила укрытые тёмно-зелёным шёлком ключицы и шею.       — Около часа назад. Я просил отца направить их кружным путём, чтобы задержать. Или нужно было сказать, что мы не знаем, где вы?..       — Ты всё сделал верно, не стоило рисковать всей семьёй и Купельками.       — Но, миледи, как вы справитесь со всеми рыцарями? Ведь здесь нет даже… Я видел, что ведьмоловы отсюда уезжали.       — И это верно, — Валери продолжала гладить у шеи шёлк, а теперь ещё и нахмурилась. — Дай мне минуту. И… Джим.       Джим Булман слушал с приоткрытым ртом и остановившимся взглядом, но ответил сразу:       — Миледи?       — Вы не могли бы отвезти меня навстречу рыцарям святого отца Клирхэда?       — Но… моя Луанда? Да, я могу, конечно, но мои дети…       — Джим, Сесиль остаётся здесь, не переживайте. К тому же Луанда родит не раньше вечера, так что обернуться туда и обратно я успею.       — Хорошо, миледи, — Джим поискал взглядом двуколку, в которой приехал и привёз жену, нашёл и отправился проверить лошадь.       — Я с вами.       — Боги, Мэтью, нет. Ты гол как сокол, даже без арбалета. Останешься тут и будешь помогать Сесиль, что бы она ни приказала делать.       — Миледи… — простонал Мэтью и даже присел от отчаяния.       — Мэ-этью… — Валери недобро протянула имя.       Мэтью сник, но замолчал.       Валери скрылась в доме, чтобы договориться с Сесиль.

***

      В осиннике было тихо. Ни визга и ржания лошадей, ни криков, стонов или проклятий крестоносцев, даже птицы затихли. Единственными, что слышали Элек и Никки Милднайты, были нежный шорох осиновой листвы на ветру и движение вымокшей насквозь в лошадиной и человеческой крови одежды на них самих: такой мокрый, прилипающий и отстающий от кожи звук. Впрочем, этот звук они знали, как и расплывшийся вокруг, смешавшийся с горьким, древесным флёром разорванной коры и снесённых на корню тонких осиновых стволов запах. Запах горячих, вспоротых, изрубленных, только что бывших живыми тел. От лошадиных крупов и круглых животов, от разваленных крестоносцев святого отца Клирхэда в холодном воздухе видимо струилось тепло, словно тут случился остывающий пустынный мираж.       Элек и Никки некоторое время стояли, как застало последнее мгновение устроенной ими резни: спиной к спине, не оборачиваясь, один смотря на вполовину скрывшийся в груди и уложивший крестоносца навзничь топор, второй на долго сползающий, но сползший-таки с лезвия «бастарда» труп в уже не светлом сюрко.       — Сколько, ты думаешь, ушли? — всё так же из-за спины спросил Никки.       — Я прикончил тринадцать, — удовлетворённо ответил Элек.       Никки счётом не поделился, а сказал:       — У тракта должен лежать комтур Ярик Четвёртый. И там же, потеряв сознание, был неважного вида монашек. Надо взглянуть.       Перешагивая или обходя убитых, пошли к тракту.       На месте, где Никки оставил Ярика Четвёртого, никого не было, но были тянущийся красный след и след из примятой травы, говорящий, что комтур шёл на коленях.       Элек отёр с бровей и от глаз мешавшую ясно смотреть кровь, двинул по смятому следу. Ярдах в тридцати след останавливался, примятого коленями, забрызганного кровью и истоптанного копытами стало больше. А ещё тут Элек нашёл того самого монашка, про которого вспомнил Никки и которого видел и он сам, когда ещё живой отряд рысью шёл к «Ведьминой купели».       Монах лежал вниз лицом, упираясь коленями, локтями и лбом в трактовую глину, и молился.       Элек склонился, протянул руку и за ворот рясы поставил монаха вертикально.       — Ты не воин.       — Нет, милорд, — монах отвечал тихо. Губы его были лиловыми, глаза смотрели только вниз.       — Ну?       — Я клирик брат Лука из Братства Святого Петра.       — Экзорцист? — подошедший Никки воткнул меч в землю и оперся в перекрестье.       — Да, — всё так же смотря вниз.       Элек и Никки переглянулись.       — Вот то, что нашёл святой отец Клирхэд, — Никки довольно улыбнулся. Вышло белозубо и жутко из-за крови в бороде и по лицу. — Ты был верхом. Где лошадь?       — Комтур приказал… угрозами заставил меня отдать лошадь ему и помочь оседлать. Потом ускакал.       — Что же ты делал среди святого воинства, брат Лука?       — Я…       — Да смотри же на меня, — зарокотал, не выдержав, Элек.       Брат Лука вздрогнул, закрыл глаза, проглотил слюну и подчинился. Глаза у него были словно нездешние: прозрачные, отрешённые и из-за огромных зрачков бездонные.       — Святой отец посчитал вас умершими в торфяниках, как то случилось с первой посланной им десяткой, поэтому он собрал целый отряд, в который пригласил меня. Я должен был читать изгоняющие молитвы, не дающие болотным ведьмам проявлять их дьявольские силы в полной мере, в то время как рыцари…       — Заткнись, — процедил Элек.       Он не захотел слышать, какими словами закончит предложение брат Лука, потому что хватило просто направления мысли. По мнению крестоносцев и Ярика Четвёртого, не лишённому оснований, Валери и Сесиль были причиной гибели их сподвижников и даже Милднайтов, так что поступать с обеими милосердно очевидно не вошло бы в свод правил галантного поведения рыцарей конгрегации Милости божьей. В лучшем случае миледи бы избили до полусмерти, прежде чем довезли до пыточной, в худшем пустили бы по кругу, а после уже названное.       Элек посмотрел на Никки. Тот стоял, словно окаменев, только дышал яростно и шумно да грудь ходила ходуном, потому что представил совершенно то же.       Брат Лука послушно замолчал.       Элек дал себе отдышаться и снова спросил:       — Ты дочитал молитву?       — Почти, — прошептал брат Лука.       — Заканчивай и становись на колени, — Элек отшагнул и, взявшись за рукоять «бастарда» обеими ладонями, отвёл его вправо и вертикально.       Брат Лука свалился на колени и забормотал.       Ждать окончания молитвы и держать меч на весу трудным не было, трудным было не дать ему опуститься раньше времени, потому что если брат Лука говорил, как есть, то именно из-за него в этот раз рыцари-крестоносцы смогли бы одержать над Валери и Сесиль верх.       Время шло, и наконец брат Лука молитву закончил. Но Элек не опустил клинка на тонкую, склонённую шею. Не дало громкое и чёткое «Элек, стой! Не у-би-вай!».       Он и Никки обернулись.       Со стороны усадьбы появилась двуколка молодого папаши, которой правил он сам. А стоило ту остановить, из двуколки спустилась Валери и, подобрав зелёные и мелькнувшие белым юбки, скоро пошла навстречу.       Когда Валери, запыхавшись, оказалась рядом, она осмотрела обоих, но, поскольку ни Элек, ни Никки смертельно ранеными или умирающими не выглядели, ненужных вопросов не задала.       — Не убивать? — Элек же спросить очень хотел. — Это клирик, который собирался изгонять из тебя и Сесиль блядского дьявола!       — Элек, — Валери ухватилась за его промокший в крови наручень, подтянулась на носках и выдохнула: — Не убивай, пока не отсечёшь с него рук. Мне нужны кисти живого и несколько с неотпетых мертвецов.       Элек онемел.       — Что тебе нужно? — зато заговорил Никки.       Валери терпеливо повторила.       Снова воцарилась тишина, на этот раз полная красноречивых взглядов. Элек и Никки по привычке переглянулись, потом изумлённо смотрели на Валери, всё ещё продолжавшую держать кровавый наручень, а снизу за всеми ними с надеждой и отчаянием смотрел брат Лука.       Наконец Элек сдался:       — Протяни обе руки.       — Миледи, умоляю. Простите… — вдруг залепетал брат Лука.       — Да протяни свои подлые руки! — загремел Элек.       Брат Лука вздрогнул и руки поднял. Тонкие и белые, они болтались в широких тёмных рукавах.       Валери благоразумно отошла от хода меча.       Элек взмахнул, тут же его опустил.       Никки тоже.       Две белые кисти упали на землю, следом голова.       — Спасибо, — Валери подняла подарок, удерживая за большие пальцы и относя дальше от шёлковых юбок. — У меня таких никогда не было.       — То есть руки живых и только что убитых тебе ещё не дарили? — хмуро уточнил Элек.       — Никто, кроме тебя, — Валери снова ухватила наручень и снова потянулась вверх.       Элек послушно склонился.       — Мы поедем в Трэксан, и ты будешь, кем захочешь, — сказала Валери.       — Никки, — не разгибаясь, позвал Элек, — собери с убитых руки, у кого остались.       — Никки, — добавила Валери, — всех не нужно. Сколько унесёшь в охапке.       Никки хмыкнул, одобряя предлог его спровадить, развернулся и сошёл с тракта в осинник.       Элек и Валери с мгновение молчали.       — Ты расстроишься, если я испачкаю твоё шёлковое платье?       — Вы убили всех из-за нас?       — Нас вынудили, — Элек повёл взглядом.       — Что они сделали?       — Встретились по пути, — Элек улыбнулся, очевидно такой же страшной улыбкой, какой улыбался Никки. — Ну хорошо, из-за вас.       — Я не расстроюсь.       Элек подхватил Валери и наконец выпрямился. Дождался, наблюдая за прекрасным, с ярким от недавней спешки лицом, тёмными, проходящимися по нему с любовью глазами и сосредоточенными, сведёнными бровями, когда она сотрёт, сколько сможет, с его рта кровь, после чего поцеловал.       Валери закинула руки ему за шею, обняла. Отрубленные кисти брата Луки прихлопнули по лопатке, но Элеку было всё равно. Он закрыл глаза, слушая, как едва звенят серебряные серёжки Валери и чувствуя, как она сама загорается от поцелуя.

***

      Вместе с яблонями, жасминами и ландышевыми полянами в майских дубравах расцвёл Бельтайн. А вместе с ним словно ещё краше стали сами миледи. Хотя не исключено, что такими их сделали белый цвет лёгких, с открытыми плечами, из сквозного кружева платьев и выплетенные из кос длинные, словно у русалок, волосы.       — Если у тех, кто прикончил десяток сунувшихся сюда первыми крестоносцев, были такие же, мне многое становится ясным, — философски заметил Никки и допил эль.       Волосы Валери и Сесиль были длинными и выглядели как тёмный и золотой потоки. На обеих были венки из белого и розового майского шиповника, и у обеих на правых руках были завязаны алые ленты.       — Уверен, что такими волосы русалок и были, — не стал отказываться Элек, а просто пошёл в сталкивающиеся и расходящиеся вокруг шеста хороводы, в которых ходили десятки русалок, майских королей и королев, ведьм и колдунов.       Первое время он боялся выпустить из вида играющих, танцующих и обнимающихся с кем придётся Валери и Сесиль. И того, что, если выпустит, непременно появится кто-то, желающий причинить им зло. Но после пары часов зоркого догляда, четырёх кружек эля и десятка-другого поцелуев подозрительность отступила, оставив вместо себя лишь умеренную ревность, которая следила лишь за тем, не задерживал ли кто на Валери объятий дольше допустимого. Но и когда такого не произошло, Элек наконец-то расслабился и вспомнил, как весело и легко встречали Майский день в Белоземье.       Никки смотрел Элеку вслед, но за столом чуть сдвинулся, когда под бок, словно откуда ни возьмись, уселась Сесиль. Венок шиповника пах дикими розами.       — Тебе нравится эль?       — Не так, чтобы провести с ним всю ночь.       Сесиль накрыла его лапищу когтистой лапкой и прихлопнула:       — Никки Милднайт, у меня есть кое-что получше.       — И что же это?       Ответить Сесиль не успела, потому что на свободную скамейку сел Мэтью. Он был красным и мокрым от плясок.       — Миледи, вы видели Агнес?       — Да. Вы потеряли друг друга? — Сесиль продолжала держать Никки за руку и отрешённо чертить ногтями по его коже.       Мэтью лёг животом на стол и зашептал:       — Я не об этом.       Никки, которому никто не сказал, что разговор тайный, с интересом слушал.       — Она танцевала со мною весь вечер и выглядела так…       — Будто в тебя влюблена? — поторопила Сесиль.       — Да! — довольный Мэтью от стола оттолкнулся и сел обратно.       — Что тебя удивляет? Агнесс рассталась с… кто там у неё был? Не важно, — Сесиль чуть возила ногти в руку Никки, тут же убрала. — Так что теперь у неё есть шанс, время и повод влюбиться в тебя. Разве не об этом говорила Валери?       — Да. Но это так странно, — Мэтью стёр с переносицы крупные капли пота. — Миледи, вы точно не давали Агнес какого приворотного?       — Мэтью, окстись. Что за глупости? Иди и пользуйся возможностью.       Мэтью, получив заверение и карт бланш, поплыл в улыбке и, словно только что заметив Никки, смешался:       — Ох, простите, милорд.       Никки молча простил, дождался, как уйдёт Мэтью, и сказал:       — Агнес выпила приворотное.       — Совсем немного, — тут же призналась Сесиль.       — Я же просто ткнул пальцем в небо, — деланно возмутился Никки. — И всё это, Сесси, нечестно.       — Вот ещё, — Сесиль фыркнула, — нечестно разбивать пары. А этого я не делала. Ухажёр Агнес справился сам. Так что она была свободна, как и Мэтью. Я склеила, а не разбила.       — Да у тебя весьма размытые этические границы, — и смеясь, и нет, обнаружил Никки. И вдруг напрягся, ухватил за прыгающую по нему ладонь, сжал и подтянул к себе. — А что насчёт меня?       — Что насчёт тебя? — Сесиль не сопротивлялась, а прижалась даже с радостью.       — Вы же могли дать нам всё, что угодно, пока спускали в яму еду.       — Точно, могли, а вы бы съели, — Сесиль счастливо улыбнулась. — Но нет, мы вас приворотным не опаивали и не окармливали. Чувства ваши первородные, истинные и самые-самые настоящие.       — Поклянись.       — Никки, я тебе клянусь.       Никки чуть ослабил хватку:       — Что это «кое-что получше»?       Сесиль улыбнулась и запросилась на колени.       Никки усадил её на одно и тут же положил тяжёлую пятерню на тонкое белое кружево, сжал и огладил.       — Это Поцелуй Суккуба.       — Ну нет, хватит с меня ваших жутеньких комнаток, нечисти из них и душенек, распиханных по трём этажам усадьбы.       Сесиль весело засмеялась, поймала Никки за лицо и заставила смотреть на себя:       — Никки, это другое. Это флюид. Я сделала его для себя и для Валери. И поверь, нам было очень хорошо. Хочешь принять его со мною?       Никки какое-то время смотрел на Сесиль, одновременно чувствуя, как она гладит когтистой ладонью в бороде, впускает пальцы в узел волос и прижимается теснее и теснее.       — Валери тебе отказала?       — Валери занята, глупый. И между прочим, Валери уже давно сказали «да».       — Я глупый…       Сесиль смешливо фыркнула:       — И не умеешь читать.       — Да мы умеем читать, — Никки глянул строго, — просто не любим.       — Вот и снова глупые.       Никки поймал гладящую его ладонь и прижал к губам:       — Лучше бы нам уединиться.       — Все молодожёны уходят в дубовую рощу.       Никки аккуратно ссадил Сесиль с колена, перешагнул через скамейку и показал жестом «я тебя прошу». По его рукаву тоже вилась алая лента, которой Солнечный бог и богиня связали его и Сесиль и сделали супругами. Сразу после обряда Никки Сесиль поцеловал и сказал, что, когда они приедут в Трэксан и миледи заявят о себе и своём наследии, им стоит ещё раз скрепить союз, но только весомо в глазах церкви, чтобы у святого отца Клирхэда оказались связаны руки.       Сесиль подначивающе посмотрела на Валери, которая была тут же, потому что их с Элеком тоже женили. Валери вздохнула и ответила, что согласна, пусть даже в угоду святой церкви им придётся украсить брачную церемонию хрустальными, плачущими ангелами. После чего обе фыркнули и решили, что плакать ангелы будут, но слезами кровавыми. Никки же и Элек решили, что «бедный святой отец Клирхэд».       Никки и Сесиль прошли через танцующих, пьющих и веселящихся местных, обогнули один из высоко пылающих и жарких костров, перешли по мосту через широкий ручей, за которым было уже тише и не так людно. И здесь уже можно было видеть тонкий серп месяца.       Дубраву услышали минуты через три, когда шорох листьев стал громче оставшегося позади праздничного шума.       Тропа, по которой шли Никки и Сесиль, в темноте была серой, а когда зрение приспособилось, Никки смог видеть не только ослепительно-белое платье Сесиль и её едва блестящие волосы, но и приблизившиеся широкие стволы и нависающие кроны. Запах дубовой рощи невозможно было спутать с каким ещё, потому что он был сухим, заполняющим собою всё и словно вечным.       Сесиль потянула Никки с тропы, он послушался. Показалось, что чуть дальше он видел будто бы их отражения: мелькнуло белоснежное платье и ещё один Милднайт. Но то были, конечно, Элек и Валери, а не зеркало. Впрочем, роща полнилась парами, так что не стоило оглядываться по сторонам, а стоило смотреть на того, кто рядом.       Никки подхватил Сесиль и мягко, но крепко прижал собою к коре старого, теперь же исправно зеленеющего майской листвою дуба. Сесиль развела коленки, устраиваясь в держащих ладонях. Поцеловала у самого рта, отстранилась.       Никки заметил, как она повела пальцами у губ и словно оставила там что-то. Тут же добавила ещё. И теперь уже поцеловала по-настоящему. Стоило её маленькому языку пройтись Никки по губам, делая их мокрыми, а потом отступить под требовательным его, как Никки понял, что ощущения стали новыми. Он держал в руках ту же Сесиль, он уже знал, какая она в поцелуях и какая изнутри. Он знал, что сам чувствует, касаясь её, но сейчас всё это словно обрело, будто высветилось солнцем, яркость, чёткость, контрастность. Появились новые полутона, прикосновения стали жёстче, но приносили большее удовольствие, которое прорывалось в стонах и загнанном дыхании.       Как-то глубже сдвинулись границы поцелуя, разомкнуть его казалось чем-то немыслимым, нежеланным и ненужным. Никки понял, что единственным, чем поцелуй можно удовлетворить и упросить дать хотя бы вдохнуть, это взять Сесиль уже теперь.       Что Никки и сделал.       Правда, он был несдержанным и почти забыл об осторожности, но Сесиль только выдохнула «Никки», выгнулась на его груди, потом оперлась рукой о жёсткий ствол, второй ухватилась Никки за плечо и двинула бёдрами. Никки вшибся снизу.       В Сесиль было мокро и горячо. С каждым толчком он пробивал себе путь и отвоёвывал всё больше, и с каждым толчком она становилась громче и требовательнее. Пока вдруг не вспомнила, что без поцелуев оба чуть не умирают, и к ним не вернулась.       Губы Сесиль дрожали и были холодными, но стоило им сомкнуться с его, как Никки перестал эту прохладу различать. Он прижал Сесиль по шее, прогладил подбородок, по губам, подхватил пальцами лицо, удивляясь тому, как хрупки и тонки её кости, нежна кожа, окончательно сгрёб Сесиль в охапку, стиснул, прижал. Никки чувствовал, что ей было нужно именно так, потому что стремление близости съедало физические границы, размывало их, будто оба были чем-то оставленным у каймы прилива, и этот прилив, поднявшись и унося за собой, их-то и размывал и смешивал.       Никки услышал, как Сесиль простонала и прижалась губами у его виска, отерлась, замерла, оставляя ему возможность лечь рядом в ту же самую приливную полосу.       Никки сделал это, одновременно и из последних сил разворачиваясь и сползая спиною по коре. Сесиль свернулась на нём, улёгшись лицом у шеи. Никки вынырнул словно из единого запаха и снова ощутил отдельные: шиповника, нагревшейся и взмокшей кожи, волос, свежего, выступившего пота, их любви.       И тут он понял.                   «Ведьмина купель» окунула его и Элека, чуть не утопив, но позволив выплыть, в свою собственную веру. Обратила, изменив совершенно. Ни он, ни Элек больше не были теми, кого вывел в торфяники мальчик-сталкер. Будто умывшись обещанной в имени места водой, они стали смотреть и видеть иначе. Никки не мог утверждать, что было видимое чудо таинства перерождения их духа или тел. Но он точно знал, чудо было. И оно оказалось вовсе не из тех, о которых твердил святой отец Клирхэд, потому что тот никогда таких чудес не испытывал, а потому и не узнавал.       Впрочем, и чуда как такового не было. С ними просто случилась любовь.