Часть 8. Хёнджин

Хёнджин видел съёмочные площадки. Даже во сне. Холодный объектив камеры всюду следовал за ним, как Вездесущее Око: ни спрятаться, ни выдохнуть свободно. Йеджи была неправа насчёт одной вещи: он не должен ловить камеру, он должен делать вид, что она в его власти. Потому что камера следит за ним, как тысячи других людей. Просыпался он с нервной дрожью и паранойей, будто и в комнате люксового номера за ним следят. Как на том дурацком шоу, благодаря которому к моменту дебюта о них знало множество людей. После сна у него всегда было ощущение будто его вывернули наизнанку, рассмотрели содержимое и запихали обратно как попало, оставив функционировать с мешаниной внутри. А дальше ждал очередной день, где он должен блистать, улыбаться и кричать о том, как счастлив выступать перед толпой. Он счастлив, но это чувство всегда неполное, крошащееся, как битое стекло, сыплющееся на его сердце. «Вы кричите о любви не тому. Обёртке и тени реального. Вы не знаете меня». Единственной точкой реальности была переписка с Йеджи, и, что естественно, мемберы. Хёнджин начал понимать Джисона, испытывать с ним настоящий комфорт, потому что в его шуме было лекарство от тревоги и боязни огромного количества незнакомцев. В его тишине было спокойствие. Сам Хан будто искал якорь, и этим якорем были они. Феликс оказался не просто парнем с боевыми навыками, и милым лицом, а хранителем тепла, при внешнем холоде софитов. Его тёплые брауни согревали не только желудок — сердце. А Ким Сынмин был тем, кто всегда понимал его шутки, подхватывал их; он был тем, с кем можно посмеяться, подурачиться и не получить нагоняй от старших. Пожалуй эти трое были ближе всего. Но Минхо... Минхо оставался тихой гаванью, островком понимания и принятия, опорой, которая видела его насквозь. В моменты тишины за кулисами, рядом с мемберами, Хвану дышалось свободнее в тысячу раз. Но их присутствие не могло заполнить пустоту, которая напоминала недостающий кусочек паззла. Он посмотрел её дебютный клип в Сингапуре. Глубокой ночью, после концерта, когда адреналин наконец отпустил и осталась только благодарная усталость. Он украдкой, будто делая что-то запретное, включил видео на своём телефоне. И замер. Она была… божественной. Взрывной. Совершенной. Каждый взгляд, каждый жест — отточенное оружие. Всё, о чём они когда-то говорили в том зале, всё, чему она его учила — теперь воплотилось в ней самой в стократном размере. Гордость ударила в лёгкие горячей волной, тут же смешавшись с привычной горечью. Она там, в самом центре своего нового мира, а он здесь, в номере отеля с видом на чужой ночной город. Палец привычно потянулся набрать длинное, сбивчивое сообщение. Полное восхищения, тоски и той самой боли, которую он научился прятать: «Йеджи, я только что посмотрел. Ты… Чёрт, ты невероятна. Помнишь, как мы репетировали? Сейчас ты выглядишь так, будто родилась для этого света. Я так…» Он замер, перечитал. Слишком много. Слишком лично. Слишком «тогда». Он стёр всё. Весь этот поток. И написал сухо, коротко, безопасно: «Видел клип. Вы — огонь. Не читай комменты до завтра. Завтра всё равно будет поздно.» Отправил. И почувствовал себя подлецом, потому что спрятался за «вы» и профессиональный совет, когда хотел крикнуть «ты» и что-то бессмысленно-поддерживающее. Сегодня они встали в четыре утра. Небо за окном было чёрным, усеянным чужими звёздами. Через полтора часа — самолёт. Следующая точка на карте. Следующая страна, следующий зал, те же песни, тот же пот и улыбки. Из Сингапура они летели в Австралию. Мельбурн. Ещё больше часовых поясов, ещё дальше от Сеула. От неё. В самолёте Хёнджин откинулся в кресле. В наушниках гремел демо-трек — агрессивный, ломаный, как его собственные мысли. За год он научился спать в машине, есть между съёмками и улыбаться на автопилоте. Но он не научился не чувствовать. Он выключил музыку. И закрыл глаза, пытаясь представить не будущие сцены, а тот самый танцевальный зал на четвёртом этаже. Тишину после выключенной музыки, запах её шампуня, смешанный с потом, и тот единственный раз, когда расстояние между ними измерялось не километрами или годами, а сантиметрами воздуха, которые он не решился пересечь. Чанбин толкнул его в плечо, когда самолёт шёл на посадку в Мельбурне. Хёнджин кивнул ему и протёр глаза. Через час была репетиция. Через пятнадцать — выступление. Мир снова заполнится рёвом. Но пока самолёт касался шасси полосы другой страны, в его голове пронеслись последние мысли перед погружением в новый рабочий день: «Завтра её мир взорвётся по-настоящему. Статьи, обсуждения, хейт, любовь. А я буду здесь, на другом конце света, и всё, что я могу — это отправить ей одну сухую строчку». Позже, глубокой ночью, когда его тело гудело, как разбитый трансформатор, он написал ей второе сообщение. Не совет. Не поддержку. Просто констатацию их новой общей реальности. Он не ждал ответа. Он просто бросил телефон на кровать и уставился в потолок, чувствуя, как знакомое, вызубренное наизусть одиночество накрывает его с головой. Они больше не трейни, мечтающие о дебюте. Они — айдолы с разными графиками. Самая страшная мысль посетила его в темноте: «Если бы мы были вместе, о чем бы мы говорили, кроме сцены?» Секундная тревога отступила. Хёнджин закрыл глаза. Даже если о сцене, мы говорили бы честно, открыто.

***

Когда он видит её спустя столько времени, он хочет выть в голос. Она реальна, она не плод его воображения. Хёнджин делает шаг в танцевальный зал и выключает музыку, как она тогда. Йеджи посмотрела на него и новая волна поднялась в Хёнджине. Дебют изменил её. Он по-новому влюблялся, когда смотрел как её губы задрожали, но взгляд. Взгляд стал жгучим, тёмным и глубоким. Она словно пригвоздила его к одному месту и от этого в нём проснулось... любопытство? Что же с тобой произошло? — Привычка не спать никуда не делась, — сказал он вместо приветствия. — А у тебя привычка врываться без стука развилась, — язвительно сказала она, проводя тыльной стороной ладони по лбу. Он усмехнулся, думая, что ждал чего-то подобного. — Скучала по мне? — Ты не писал. — Прости, был занят. «Боялся», — осталось не озвученым. Йеджи сделала шаг к нему, словно львица, подкрадывающаяся к добыче. Хенджин внимательно следил за ней. Внутренне выдохнул, бросил сумку и сел на пол в позу лотоса, прислонившись к зеркалу, глядя на неё снизу вверх. Как когда-то. — Слышал, у вас проблемы с продюсером. Хотят сделать концепт «неприступных ледяных королев». Смешно. Ледяная королева из тебя — той, кто чуть не сожгла этот зал одним взглядом больше года назад. — О, так ты помнишь, — улыбнулась Йеджи. — Значит, тебе всё ещё не наплевать. Никогда не было! Неужели не видишь? Она направилась к дивану, её шаги были пружинистыми, нервными. — Скажи честно, ты хочешь меня? — прозвучало деловым тоном. Он встал, не веря своим ушам. Что ты сказала? Он шагнул к ней, намереваясь прокричать: «Да, да, да! Тысячу раз да! Ты — единственное настоящее в этом свете софитов. Реальность, за которую я держусь!» — Можешь не говорить, — криво улыбнулась она. — Я вижу. — К чему ты клонишь? — Хёнджин склонил голову к плечу. Ему не нравилось. Ему стало чертовски некомфортно находится рядом с ней. Предчувствие говорило, что ничем хорошим это не кончится. — Нам нужно снять это напряжение. Оно мешает работать. Давай договоримся: мы встречаемся, когда это необходимо. Только физически. Без лишних разговоров и обязательств. Так мы останемся в рамках правил и сможем нормально сосредоточиться на карьере. И вот опять. Хёнджин подавил горечь, медленно приблизился к Йеджи. Опять ты разбиваешь меня. Он смотрел на неё, всем существом надеясь, что она рассмеётся и скажет что невсерьёз. Что всё это очередной его кошмар. Ночной кошмар. Йеджи достала что-то блестящее и шуршащее и сделала шаг на встречу. — Мы оба взрослые люди. У нас общие цели и общее понимание правил. Контракты, имидж, карьера — всё это остаётся неприкосновенным. — Она делает крошечную, но важную паузу, чтобы это впиталось. — Но игнорировать физиологическую составляющую — нерационально. Это становится помехой. Нерационально. Нерационально?! Физиология? Эти слова крутились под черепом раз за разом, и на каждом повторе — он словно всё глубже проваливался в бездну. Йеджи решила добить: — Я предлагаю тебе секс со мной. Когда это нужно, столько, сколько нужно, пока мы не избавимся от этого влечения. Хёнджин посмотрел на неё, не в силах выдавить ни слова. В голове была каша. Как ты могла? КАК ТЫ МОГЛА ПРЕДЛОЖИТЬ ТАКОЕ? Ни слова внутреннего крика не вырвалось из него. Пока они стояли в тишине, душа Хёнджина билась в агонии, верещала так, что у него временно отключился слух. Он словно горел заживо, адский огонь сжирал его кости, лава текла по сосудам, а сердце... Сердце стало источником этого огня. Оно сипело, кололо и плюхало за рёбрами. Он вглядывался в лицо напротив. С каждой секундой разум пририсовывал ему больше теней. Потом наступила тишина. За грудиной. Там, где горело, стало ныть. Гнев мгновенно сжёг всё. Клин клином, как говорится. Потом уголок его рта дрогнул. Свело мышцы. Он готов был наорать на неё, послать, но не стал. В последнюю секунду вспомнилось всё, что между ними было. И сморщился. Он медленно перевел взгляд с её лица, обернулся к зеркалу. — Снятие напряжения. Банальная физиология, — произнес он наконец. Не для неё. Для самого себя. Хёнджин медленно провёл пальцами по волосам, откидывая их со лба. Потом его взгляд вернулся к ней. Значит, мои чувства для тебя простая физиология. А твои? Он усмехнулся. — Хорошо, — выдавил он. — Я согласен. Надеюсь, ты права, — продолжил он. — Надеюсь… удастся это наконец выжечь. Я очень хочу, чтобы ты пожалела. Йеджи моргнула. Один раз. Второй. Будто не ожидала, что он согласится так быстро. Будто готовилась к бою, а он взял и открыл ворота. Она коротко кивнула, со смесью отчаяния и шока двинулась к нему, встала плечом к плечу, глядя в зеркало. Её движения были резкими, отточенными. Она достала упаковку презервативов и протянула ему. И в этом почти холодном, до больного спланированном действии было больше слов. — Ты не думала, что я откажусь. — Он усмехнулся снова, коротко и безрадостно. — Значит, всё просчитала до конца. Их взгляды встретились в отражении. Не вживую. Через слой стекла и серебра. В этом было что-то окончательно похабное. — Что ж, — выдохнул он. — Давай сделаем это. Раз уж ты так хочешь. Он не ждал её ответа. Разум потонул в тумане боли, радости, горечи, гнева и возбуждения. — Смотри, — услышал он свой голос. — Смотри, как это выглядит. И снова темнота. — Смотри в зеркало, — приказал он, и Йеджи повиновалась. В зале пахло потом, её парфюмом и чем-то горьким — разочарованием, что стало воздухом. Он входит в неё. Резко. Без права на прелюдию. Так, как она сама захотела — без нежностей, без смысла. Вот. Вот так. Мысли стучат, отрывистые и ясные, как капли его пота на её спине. Без твоих взглядов, которые врут. Без твоих улыбок, которые ничего не значат. Только это. Кожа. Дыхание. Жар. Его руки впиваются в её бёдра, пальцы ищут кость под кожей, якорь в этом шторме фальши. Он смотрит в зеркало на её лицо, прижатое к полу. Глаза закрыты. Рот приоткрыт в беззвучном стоне. Твоё тело не лжёт. Она выгибается навстречу, когда он меняет угол. Мышцы живота вздрагивают в такт его толчкам. Оно тянется. Трепещет. Отвечает. Оно помнит. Помнит его взгляд на том выступлении в семнадцатом. Помнит его руки на её талии в танце, который чуть не стал их первым поцелуем. Тело — предатель. Оно хранит память в каждом нервном окончании. А твои слова... твои слова ранят. Он вонзается глубже, будто может физически вытеснить эти слова из неё. Заставить её тело крикнуть правду, которую её губы отказываются произносить. Ложь. Всё — ложь. Его ритм становится жёстче, почти злым. Это не секс. Это — допрос. Каждый толчок — вопрос: «Где ты спрятала ту, настоящую? Когда отзовёшься?». Я сведу нас к этому. К простой физиологии. К голоду. Он выбрал эту роль. Бездушного исполнителя её больной фантазии. Если она хочет животного — получит животное. Будешь принимать моё тело, как лекарство от той боли, что ты мне причинила. Ирония бьёт током. Он станет её наркотиком, средством «снять напряжение». И я буду брать твоё, как доказательство. Вот оно, главное. Каждое её содрогание, каждый подавленный звук — улика. Доказательство того, что под всей этой ложью ты — такая же разбитая, такая же голодная, как я. Он кончает с глухим стоном, вжавшись лицом в изгиб её шеи. На миг мир сужается до биения её пульса под губами и запаха её кожи — того самого, с нотками солёной карамели, который сводил его с ума с шестнадцати лет. Затем — отрыв. Резкий, как удар током. Холод воздуха врывается между ними. Он встаёт, поправляет одежду, не глядя на неё. Механические движения. Собрать вещи. Поднять пустую упаковку презерватива. Его пальцы нащупывают на полу ещё одну, порванную, ту самую, что он снял и выбросил минуту назад. И тут, в тусклом свете зала, его мозг, затуманенный яростью и болью, выдаёт холодный, безошибочный факт. Он смотрит на использованный презерватив, на её неподвижную фигуру на полу, и понимает. Понимает то, что в пылу даже не заметил. Её тело... Он слышал, что у девушек при первом разе идёт кровь. Его собственная боль, его ярость были таким громким шумом, что заглушили это тихое открытие. До самой последней секунды. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Он прислоняется к холодной стене коридора, и осознание накрывает его ледяной волной. Она не была девственницей. Это не ревность. Это — новый уровень боли. Потому что это значит, что за эти годы, пока он нёс в себе её образ как единственный, нерушимый, она... Она искала что-то. Или кого-то. И нашла. Без него. И самое пиздецовое? Он сам только что согласился на роль очередного такого «кого-то» в её списке. На роль «снятия напряжения». Он сползает по стене на пол в пустом, тёмном коридоре. Тишина гудит в ушах. Всё, что он только что думал — о доказательствах, о голоде, о взаимной разбитости — рассыпается в прах. Остаётся только одна, простая и уродливая правда: Она научилась обходиться без него. Даже в этом. И он, своим согласием на её правила, сам вписал себя в эту уродливую реальность. Больше не было гнева. Была только пустота, более чёрная и густая, чем вся темнота в этом коридоре. Он проиграл. Даже в этой, самой грязной игре, которую она придумала, он проиграл, потому что для неё он был всего лишь... очередным. А для него она — всё ещё единственной. И от этого осознания не было спасения. И тогда всплыло. Как плёнка перед глазами. Мгновение до. В ту самую секунду, когда он вошёл. Она замерла. Не просто вздрогнула — застыла. Всё её тело, до этого напряжённое в ожидании грубости, на миг обмякло в шоке. Шоке от нарушения какой-то внутренней границы. Шоке от... подлинности. В её глазах, мелькнувших в зеркале, был не расчёт, не холод — растерянность. Глубокая, детская, первобытная растерянность от того, что барьер пал. Так не замирают от привычного. Так замирают от первого раза. И потом — её тихий, сорвавшийся, непроизвольный стон. Когда волна накрыла её, и она, потеряв контроль, выдохнула не в пустоту. Она прошептала. Всего один слог. Заглушённый, но он его услышал. Он был слишком близко. Слишком поглощён ею. «Хён...» Не «Хёнджин». Сжатое, вырванное болью и наслаждением. Его имя. Как молитва. Как проклятие. Как единственное слово, которое имело смысл в этом хаосе. Его мозг, оглушённый обидой и болью, проигнорировал это. Отбросил, как шепот боли. Но сейчас, в ледяной тишине коридора, память вернула этот звук. Чистым, неоспоримым. Он был её первым. Не в техническом смысле. В смысле — единственным, чьё имя сорвалось с её губ, когда мир для неё распался на атомы. Она искала что-то с другими? Возможно. Но она зовёт его. Только его. Это осознание бьёт не в голову. Оно обрушивается в грудную клетку, вышибая воздух. Не радость. Не торжество. Облегчение. Дикое, всепоглощающее, такое огромное, что его ноги подкашиваются. Он добирается до общежития, как подраненный. Вваливается в тёмную общую гостиную и падает на колени посреди комнаты. Ладони прижимаются к лицу. Он не плачет. Он просто прячется от мира, от этой чудовищной, невыносимой надежды, которая оказалась сильнее всей боли. Так его и находит Минхо. Беззвучной тенью появляется в дверях, оценивает картину. Не спрашивает глупостей. Просто садится рядом на пол, спиной к дивану. Его рука — тёплая, тяжёлая — ложится Хёнджину на согнутую спину, между лопаток. Пригвождает к реальности. — Что с тобой? — голос Минхо низкий, без эмоций. Просто констатация факта: ты разбит, я здесь. Хёнджин опускает руки. В темноте его лицо влажное — от пота или от чего-то ещё. Он смотрит в пустоту перед собой, а видит её замершее плечо, её губы, сложившиеся вокруг его имени. Голос у него хриплый, выжженный, но в нём дрожит что-то новое. Не слом. Изнеможение альпиниста, который наконец увидел вершину сквозь рассеявшийся туман. — Кажется, — он выдыхает, и это звучит как самое нелепое и самое священное признание в его жизни, — я увидел надежду. Минхо ничего не отвечает. Его пальцы слегка сжимают ткань его футболки. Молчаливое «понял». И, возможно, где-то в глубине его всегда спокойных глаз мелькает тень чего-то похожего на уважение. Они сидят так в тишине. Один — на коленях перед своим откровением. Другой — на страже у его самого уязвимого момента. Надежда, оказывается, не окрыляет. Она добивает. Но именно так, добитый, и поднимаешься на ноги, чтобы сделать следующий шаг. Уже не слепым, а — с этой крошечной, дрожащей, ненадёжной точкой света в кромешной тьме.