Часть 2: The Wedding

Подготовка к свадьбе проходила по всем правилам, только вот для Хинаты всё было как в тумане. Да и если так подумать, её участие и не нужно было вовсе. Она была уверена, что платье уже выбрали за неё. Банкетный зал выбрали за неё. Роскошные блюда, соответствующие всем правилам этикета и приёма, выбрали за неё. Жениха выбрали за неё. До заветного дня оставалось меньше месяца, и Хината больше не видела Учиху Итачи с того ужина, чему была безмерно рада. Встреча с ним словно срубила ещё один сантиметр того хрупкого стержня, что она так отчаянно старалась сохранить. Дни проходили монотонно — Хината просыпалась, завтракала, а в перерыве между молчаливыми приёмами пищи с отцом и младшей сестрой развлекала себя книгами и запланированными уроками танцев. Выполняя грациозные, но выверенные до автоматизма движения в неудобной, сковывающей обуви, Хината не раз ловила себя на мысли, что когда-то её шаги звучали иначе. В детстве, когда отец ещё верил, что из неё может получиться наследница клана — сильная, непоколебимая, достойная имени Хьюга. Тогда удары и стойки карате были для неё способом доказать, что она может. Что она нужна. Она помнила, как сжимала кулачки, пытаясь повторить движения сенсея, и как сердце замирало каждый раз, когда тень отца ложилась на паркет тренировочного зала. Он стоял в углу, неподвижный, словно судья, и молча наблюдал. Каждое неверное движение, каждую заминку он отмечал холодным взглядом. А когда тренер повышал голос или резким ударом синобуэ корректировал стойку, Хината видела, как отец слегка кивает. Одобрение? Нет. Приказ продолжать. Она старалась изо всех сил, но каждый раз уходила с тренировок с тем же ощущением: недостаточно. Слишком мягкая. Слишком медленная. Слишком… ненужная. Отец быстро пришёл к выводу, что из неё не вырастет воин. Глава. Лидер. И однажды, словно отрезав шансы на будущее, прекратил её занятия боевыми искусствами. Их заменили танцы. Не лёгкие, не те, что позволяют выражать себя через движения. Нет. Те, что ломают тело, превращая его в робота. В пластилин, чтобы можно было лепить идеальную куклу для собственных прихотей и желаний. Шаги, повороты, поклоны отрабатывались до боли в коленях. Грация и изящество несли за собой глубокие мозоли и синяки по всему телу. Даже дыхание должно было быть изящным. Малейшая ошибка — и плётка наставницы холодно царапала кожу, напоминая, что любое отклонение от линии — непозволительно. Танец, который должен был выражать чувства, стал клеткой. Каждый взмах руки, каждый шаг, каждая улыбка — приказ. И только иногда, в украденные мгновения, когда никто не следил, Хината сбегала на задний двор. Этот уголок почти не посещали члены семьи, туда выходили лишь слуги, когда позволяла работа. Там, среди облупившихся стен и старых камней, она вспоминала забытые удары. Старалась повторять блоки, выпады — неловко, медленно, но упрямо. Мышцы, казалось, помнили лучше, чем голова. В те минуты она чувствовала себя живой. Хоть ненадолго. Хоть немного — собой.

***

Свадьба состоялась в условленный день, в условленном месте, в условленный час. Хината ничуть не удивилась, узнав, что церемония состоится в отеле Гаджоэн — месте, о котором шептались как о жемчужине старого Токио. Оно славилось своей японской красотой, где каждая деталь, от камня в саду до изгиба крыши, словно несла в себе вековую историю. У входа их встретил шелест листвы и тихий плеск воды — то был шум водопада, что стекал по мху, скрытому в зарослях бамбука. Воздух был пропитан ароматом хвои и отдавал влажностью от воды, а легкая дымка от распыленных капель придавала окружающему пространству призрачное сияние, окутывая белым туманом. Длинная деревянная терраса обвивала здание, ведя гостей к мосту, перекинутому через пруд. В нем лениво скользили рыбы кои — алые, золотые, с чёрными пятнами, будто живые мазки кисти на прозрачной глади. Красота места была почти невыносимой — слишком совершенной, слишком безупречной. Она поражала, но не касалась её сердца. Хината шла, чувствуя, как каблуки тихо цокают по мосту, эхом отдаваясь в немом подсознании, а внутри — пустота. Всё вокруг было создано, чтобы восхищать, но не для неё. Ей безумно хотелось остановиться и вдохнуть аромат цветов сакуры, что так удачно начали распускаться, разбавляя пейзаж нежно-розовыми красками; всмотреться в кристально чистую воду пруда, в котором плескались рыбы, чьи судьбы так отличались от её собственной. Она бросила взгляд вниз, неосознанно завидуя им. Они могли проводить дни в своей стихии, свободные и лёгкие. Пространство принадлежало им, даже если и не было их домом. Ей же отводилась роль тени — красивого, но холодного украшения этого праздника. Она ясно понимала: этот день не принадлежит ей. Он принадлежит кланам, фамилиям, их ненасытной гордости и сделкам, заключённым за её спиной. Она шла, опустив взгляд, будто боялась встретиться с этим миром, который так красиво встречал её — и так же красиво презирал. Каждый шаг отдавался болью в её груди, напоминая: она идёт навстречу не чуду, а клетке, пусть и сделанной из золота и цветов сакуры. Смотреть на вежливые улыбки гостей, а ещё больше — на довольное лицо отца, который вёл её к алтарю, в стальные руки чужого мужчины, было невыносимо. Сколько счастья могло родиться из её собственного несчастья — и всё это на глазах у сотен людей. Нужно было признать: Учиха Итачи выглядел безупречно. Чёрный смокинг сидел на нём так, словно был сшит под каждое движение — ни единой лишней складки, каждый шов подчёркивал прямую, почти военную осанку и холодную силу широких плеч. Дорогая материя костюма поблёскивала в мягком свете зала, играя глубокими оттенками графита, и казалось, сама ткань подчёркивает власть, которую излучал Учиха. Длинные волосы, чернее смолы, были убраны в невысокий аккуратный пучок. Несколько тонких прядей выбились и свободно спадали по бокам, оттеняя острые скулы и строгую линию подбородка. Эти нити тени ложились на лицо, будто нарочно придавая ему ещё большую суровость. Под пиджаком — чёрная рубашка из плотного шёлка, матовая, лишённая любого намёка на блеск. Она не смягчала, а, напротив, усиливала мрачное величие Учиха, делая его фигуру ещё более недосягаемой, чужой, словно он был создан не для людей, а для чего-то большего. Высшего. Хината знала: каждая девушка в зале, каждая журналистка, каждая зрительница, которая завтра увидит фотографии в новостях, мечтает оказаться на её месте. Мечтает — и завидует. И от этого ей было ещё больнее. Ведь сама она хотела только одного: чтобы её место заняла другая. Любая. Та, кому это принесло бы счастье. Та, кто оказался бы достойнее. Эта мысль не покидала её вплоть до самого выступа, где ждал жених. Хината подняла глаза, встретившись с чужими напротив, и, несмотря на весь антураж, все старания родителей и гостей создать видимость того, что место и свадьба идеальны, в глазах напротив она увидела лишь холод. Пустоту. Чёрные, как бездонные колодцы, они не отражали света люстр — наоборот, будто поглощали его, превращая взгляд в тёмную пустоту. Словно они наблюдали не её, человека, а предмет, смотря сквозь, не найдя там ничего интересного. Хината тут же опустила взгляд обратно, на свою руку, что, еле касаясь, держалась за отца. Его вторая рука крепко держала её сверху, словно боясь, что она сорвётся и убежит. Как же она этого хотела. До последнего хотелось вырваться. Развернуться и убежать. Хоть куда, лишь бы прочь от всей этой тщательно выстроенной лжи и красивой картинки. Её пальцы судорожно вцепились в руку отца, словно в единственную опору. И всё же эта опора была иллюзией — холодной, бездушной, как и сам взгляд Хьюга. Он шагал уверенно, с достоинством, неся её, как драгоценность, выставленную на всеобщее обозрение. Когда они дошли до алтаря, он резко остановился. Его рука, до этого властно сжимавшая её пальцы, внезапно исчезла, выдернув последнюю почву из-под ног. Лёгкий, почти незаметный толчок в плечо, и она сделала шаг вперёд, туда, где ждал жених. Толчок не был жестом заботы или поддержки. Он был приказом. Шагнуть в клетку, из которой выхода больше не существовало. Учиха не протянул руку, чтобы поддержать её — лишь чуть склонил голову — жест, больше похожий на то, как принимают вещь или подарок, чем любимую невесту. Хината почувствовала, как подкашиваются колени, но улыбнулась. Потому что выбора не было. Учиха наклонился к ней, будто для того, чтобы сказать что-то нежное, что обычно произносит жених невесте в такой момент. Но его голос был тихим, ледяным: — Улыбайся. Выглядишь так, словно идёшь на казнь. Он даже не посмотрел на неё, словно не обращаясь ни к кому конкретному. Его губы едва шевелились, а в глазах сквозил холод, в котором не было ни капли сочувствия или тепла. Хината вздрогнула. В груди всё перевернулось — и от обиды, и от того, что эта короткая фраза будто окончательно поставила точку: она действительно невеста не человека, а приговора. Она послушно подняла уголки губ, даря залу дрожащую, безжизненную улыбку. Улыбку, которая должна была убедить всех присутствующих, что Хината Хьюга счастлива. В этот момент она почувствовала, как рядом с ней медленно сжалась мужская рука, слегка касаясь её локтя. И даже это движение не было заботой. Оно было напоминанием: ты должна стоять рядом со мной. Ты должна быть здесь. Итачи слегка наклонил голову, уловив её напряжение, и почти беззвучно добавил: — Привыкай. Голос звучал так, словно он говорил не с живым человеком, а с вещью, которую только что передали в его распоряжение. Зал замер в благоговейной тишине, когда отец Хинаты окончательно отступил, оставив её рядом с Итачи. Всё, что происходило дальше, словно утонуло в полумраке: свет софитов бил в глаза, аплодисменты гостей отдавались гулом в ушах, а слова ведущего казались далекими, словно сказанными сквозь воду. Снаружи всё выглядело безупречно. Традиционный обряд, дополненный современной театральностью: белые ленты, венки сакуры, тихая музыка струнного квартета. Каждый шаг, каждый поклон, каждое движение было заранее отрепетировано, будто они не люди, а актёры, играющие главные роли в спектакле о вечной любви. Хината двигалась как кукла, будто её дергали за невидимые другим людям нити. Она опускала голову в нужные моменты, кланялась, принимала цветы и улыбалась залу. Но внутри — пустота. Она видела лишь спину жениха, его чёрный силуэт, и чувствовала себя рядом с ним тенью, которую никто не заметит, даже если она исчезнет. В момент обмена клятвами голос Хинаты предательски дрогнул. Несколько секунд она не могла заставить себя произнести слова, будто сам голос отказывался подчиняться. Но толпа ждала, и взгляды — десятки, сотни глаз — пронзали её. А рядом стоял Итачи, и его холодное присутствие было сильнее любых сомнений. Она произнесла клятву, голосом, звучавшим как чужой, как фразу из давно выученного стихотворения. «Обещаю… быть рядом. Обещаю… уважать. Обещаю…». Губы двигались, но сердце молчало. Трескалось с каждым произнесённым словом. Итачи же произнёс свою часть ровно, твёрдо, словно присягу на службе. Ни малейшей тени эмоций, ни намёка на то, что он вообще вкладывал в это хоть что-то личное. В его голосе не было тепла, не было даже злости — лишь ледяная ровность, которая казалась страшнее любой грубости. Гости аплодировали. Камеры вспыхивали. Репортёры торопливо делали заметки. Все видели «идеальный союз» двух кланов, благословлённый и судьбой, и традицией. А для Хинаты это было похоже на публичную казнь — только казнь словами. В финале, когда Итачи слегка наклонился к ней, чтобы поцеловать, зал взорвался вспышками и восторженным шёпотом. Его губы едва коснулись её щеки, как метка, как печать. Ничего похожего на ласку. Лишь символ — теперь ты моя собственность. Хината застыла, позволяя этому случиться. И снова улыбнулась. В тот день она получила собственный приговор.

***

Когда все тосты отзвучали, все поклоны были сделаны, и даже последние гости покинули банкетный зал, молодожёны вернулись в дом Учиха в полной тишине. Хината шагала позади Итачи, и звук каблуков по коридору отдавался эхом, словно отсчёт её собственных секунд в новый, ненавистный ей мир. Комната, куда он её привёл, больше напоминала гостиничный номер для высокопоставленных гостей, чем супружескую спальню. Ни одного намёка на уют — только холодная роскошь: гладкое дерево, тёмные стены, тяжёлые шёлковые шторы. Белоснежная кровать, покрытая безупречно ровным покрывалом, казалась алтарём, на котором уже всё предрешено. Не хватало лишь гроба с именем Хинаты, но она итак знала, что тут её жизнь закончилась, так толком и не начавшись. Итачи молча закрывал за ними дверь. Его шаги были точными, уверенными, впрочем, как и всегда. Он даже не посмотрел на неё, будто она не имела к этому действию никакого отношения. Хината стояла у самого входа, сжимая пальцами ткань платья. Сердце билось так сильно, что казалось, стук было слышно на весь дом. Она знала, что от неё ждут. Что её ждёт. И всё же надежда, что он хотя бы заговорит — пусть холодно, пусть формально — не оправдалась. Итачи наконец бросил взгляд через плечо. В этих чёрных глазах не было ни тени тепла. Только равнодушие и оттенок раздражения. — Сними платье, — сухо произнёс он, будто отдавал приказ подчинённой. Слова ударили сильнее, чем если бы он и прям ударил её. Хината едва заметно кивнула и дрожащими пальцами начала развязывать сложные застёжки на спине. Каждый крючок давался мучительно долго, как будто он был привязан к её коже. Тишина комнаты резала слух. Она чувствовала, как ткань тяжело сползает вниз, оголяя плечи, ключицы, спину. Ленты на спине дались особенно тяжело, но Итачи и не думал помогать. Лишь молча наблюдал за страданиями невесты. Хинате хотелось спрятаться, закрыться руками, но взгляд, что прожигал её, не позволял даже этого. В нём читался немой приказ. Когда платье оказалось у её ног, Хината, прижав руки к груди, осталась стоять, не зная, что делать. Итачи подошёл ближе, его шаги были почти неслышны, но каждая секунда приближения отзывалась в её теле дрожью. Он остановился прямо перед ней, склоняясь чуть ниже, и прошептал: — Прекрати дрожать. Ты ведь знала, что будет. Хината закрыла глаза, стараясь успокоиться, но глаза предательски намокали. Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо. Движение было не нежным — резким, почти грубым. В глазах его читалось не желание, а власть. Взгляд хищника, которому подарили добычу. И именно так началась их брачная ночь — не с поцелуев и ласки, а с холодного вторжения в её мир, где её тело стало ещё одним подтверждением: она — его невеста, его жена, его игрушка. Он держал её за подбородок дольше, чем нужно, словно проверяя, выдержит ли она взгляд. Но Хината не была столь сильна — ресницы дрогнули, глаза снова опустились вниз. Итачи холодно хмыкнул, будто ещё раз убедившись, насколько бесполезной оказалась эта девчонка, и отпустил её лицо так резко, что голова качнулась в сторону. — Ложись, — произнёс он тем же тоном. Она подчинилась. Медленно, боясь зацепить платьем, которое ещё частично обвивало её ноги, села на край кровати. Пальцы не слушались, ткань запутывалась, движения казались неловкими, жалкими. Итачи стоял и смотрел, не помогая, не подсказывая. Для него это было представление: как кукла старается выполнить простое указание, дрожит, путается, краснеет, но всё равно делает. Когда наконец она оказалась на простынях, он сел рядом, тяжёлым движением, будто занимая территорию. Его рука легла на хрупкое, белоснежное плечо. Давление было сильнее, чем нужно, и от этого у Хинаты по коже пробежали мурашки. Он наклонился ближе, и запах табака и чего-то терпкого, горького, обрушился на неё, делая воздух густым, тяжёлым. — Я не собираюсь делать вид, что мне это нужно, — произнёс он ровно, прямо у её уха. — Но обязанность есть обязанность. Слова кольнули, как нож. Хината судорожно кивнула, даже не понимая зачем. Она чувствовала, что любое её слово будет лишним, раздражающим. Итачи начал действовать спокойно, без лишних эмоций, как будто просто исполнял ритуал. Его пальцы расстёгивали застёжки на корсете быстрее и увереннее, чем её собственные. Каждое движение было холодным и безразличным, будто он открывал не девушку, а очередной конверт с документом, требующим подписи. Когда ткань спала, оголив её тело почти полностью, Хината тут же прижала руки к груди, но он одним рывком убрал их в стороны, придавив к матрасу. Движение было резким, до боли грубым. — Лежи смирно, — произнёс он низко, и в голосе впервые мелькнула угроза. Его взгляд был тяжёлым, бесконечно спокойным, но от этого ещё страшнее. Это был не мужчина, ищущий близости, а хозяин, проверяющий, как далеко можно зайти с новой собственностью. Она лежала, ощущая холод простыней и ещё более холодное присутствие рядом. Всё происходило слишком быстро, и при этом мучительно медленно. Каждое прикосновение, каждое движение напоминало: здесь нет места любви, нет даже страсти. Только власть. Только его решение. Его желание. Он наклонился ниже, его волосы упали на её лицо, касаясь щёк и щекоча кожу. Хината чувствовала, как тело невольно дрожит, не от холода, а от того, что каждое движение этого человека было как приговор. Итачи не торопился. Он будто наслаждался её скованностью, её страхом, её беспомощностью. В его пальцах не было нежности — только сила и требование подчинения. Он раздвинул её руки шире, удерживая ладонями, и её дыхание сбилось от страха, превратившись в короткие, рваные вдохи. Она пыталась не смотреть. Но в какой-то момент всё равно встретила его взгляд. И там не было ничего — ни желания, ни интереса. Только пустота. — Терпи, — коротко бросил он. — Будет больно, — и этого хватило, чтобы Хината окончательно замолчала. Он вошёл в неё резко, без промедления, не давая времени привыкнуть. Боль была такой сильной, что Хината прикусила губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Простыня под пальцами смялась, ногти впились в ткань, но она не издала ни звука. Только тяжёлое дыхание и солёные дорожки слёз выдавали её состояние. Для него же всё происходило так, будто это был обычный акт. Его движения были размеренными, контролируемыми, лишёнными страсти. Он будто отсчитывал шаги в заранее известной дороге. Иногда хватал её за талию слишком сильно, будто боялся, что она попытается вырваться, хотя сама мысль о сопротивлении была для неё невозможной. Хината ощущала, как время растягивается. Каждый толчок отзывался в теле невыносимой болью, что даже не думала притупляться, каждый вздох казался лишним, мешающим. Но она продолжала молчать, стиснув зубы и глядя в потолок, будто там был её единственный спасительный выход. Когда всё закончилось, Итачи отстранился первым, словно поставив точку в контракте. Даже не посмотрел на неё — просто поднялся, прошёл к шкафу, достал чёрную рубашку и накинул её. Его лицо оставалось всё тем же: спокойным, холодным, безразличным, и лишь выпавшие из идеальной прически пряди могли выдать то, чем занимался мужчина. — Спи. Завтра рано вставать, — бросил он напоследок и погасил свет. Хината осталась лежать, ощущая липкость на коже, тяжесть в теле и пустоту внутри. Она впервые поняла, что клетка закрылась окончательно, а ключ теперь хранился у самого опасного мужчины Японии. Когда дверь закрылась, тишина ударила в уши. Снаружи слышался только слабый треск фонарей в саду, да где-то вдали — шелест листвы, подгоняемой вечерним прохладным ветерком. В комнате воцарился холод. Тело болело, кожа будто горела, но сильнее всего жгло изнутри. Казалось, её вывернули изнутри и оставили мучаться в собственной боли. Хината закрыла глаза, но сон не приходил. Перед ней снова и снова вставал его холодный взгляд, в котором не было ни жалости, ни участия — только пустота. Её пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. «Теперь так будет всегда», — пронеслось в голове. Горло болело от невыплаканных слёз, солёная влага жгла глаза, но она не позволила ей упасть. Даже здесь, будучи одной, она не хотела дать ему ещё один повод видеть её слабой. Она лежала неподвижно, чувствуя, как цепи вокруг смыкаются всё плотнее. И только когда за окном стихли последние звуки вечернего сада, Хината позволила себе тихий, почти беззвучный вдох, похожий на всхлип. Всё только начиналось.