2

Ева. Это имя ей дала мать — женщина с тягой к символизму и громким смыслам. Она долго выбирала среди библейских имён, листала страницы, будто искала в них судьбу дочери. И остановилась именно на этом. Ева — с иврита “дающая жизнь”. Как горько-иронично, не правда ли? Теперь Ева учится на хирурга. Хочет спасать жизни. Хочет быть той, кто успеет. Потому что однажды не успели — ни к её отцу, ни к матери. Она видела, как отцу не смогли помочь. Видела, как мама умирала в тишине больничной палаты, пока врачи, усталые или равнодушные, делали вид, что всё под контролем. Это стало её топливом. Её болью, превращённой в смысл. Сейчас ей девятнадцать. Она живёт с Дашей — с тех самых семнадцати, когда осталась одна. Тогда Даша стала для неё чем-то большим, чем просто родственница. Она стала её опорой, её ночником в темноте, где всё рушилось. Сколько бы ни говорили об этом вслух, обе знали — без Даши Ева не выжила бы. Даша зарабатывала как могла. Не всегда чисто, не всегда безопасно. Продажа наркотиков, выращивание тех самых “растений”, запах которых забивал вытяжку на кухне… Всё — ради одной цели. Ради Евы. Чтобы та могла учиться, чтобы ела нормально, чтобы ни в чём не нуждалась. Чтобы её будущее не было похоже на грязь, из которой Даша когда-то вытаскивала саму себя. Дашина жизнь тоже не была простой. Мать бросила её, когда та была ещё подростком, и уехала в Америку с любовником. Иногда писала — короткие сообщения без тепла. Пару слов и снова исчезала. Отец — совсем другое дело. Сергей был простым, но крепким человеком. Работал где только мог: стройка, вахты, подработки по знакомству. Выдержал, вытащил. Сейчас у него бизнес, пусть и не миллиардный, но стабильный, в Москве. Когда брат — отец Евы — погиб, Сергей не растерялся. Он помог. Купил квартиру девочкам. Поставил их на ноги. Но Даша привыкла не надеяться. Всё, что у неё было — она зарабатывала сама. Она знала, как устроен этот мир. Играла по его правилам, а иногда и ломала их. Со временем она ушла от бедных мелких торчков, перебралась на более “качественную” публику. Артисты. Реперы. Актёры. Стримеры. Те, кто мог заплатить и не задавал вопросов. В этих кругах Даша стала своим человеком. Её уважали. Называли по-разному — плаг, дилер, “Дашуля, спаси”. Но никто не сомневался: она доставит, что нужно, когда нужно. Быстро, тихо и без лишнего шума. Пока Даша сладко отсыпалась после насыщенного и немного нервного вчерашнего дня, Ева успела прожить целое маленькое утро. На кухне пахло чем-то нейтральным — чаем с лимоном. Она уже позавтракала, медленно, не торопясь, будто в этом было что-то ритуальное. Потом — короткая медитация под шум дождя из YouTube, чисто чтобы настроиться. И наконец — душ. Горячая вода смыла остатки сна, и вместе с ним — вчерашние тревоги. Ева стояла у зеркала. Без излишков. Легкий макияж подчёркивал глаза, не отвлекая внимания от её настоящего лица. На ней — черные мешковатые джинсы с потертостями, серый оверсайз-свитер, белоснежные кроссовки. Рюкзак на плечо. Просто, удобно, привычно. Утренний образ завершён. Щелчок замка, один взгляд в зеркало — и она вышла. Даша, как по расписанию, открыла глаза спустя минуту после того, как дверь захлопнулась. Так было всегда. Ева уходила — и в доме словно воздух менялся. Универ. Учиться в меде — это реально пиздец. Простите за выражения, но по-другому не скажешь. Кратко: книги, книги, ещё книги, потом — тетради, бесконечные записи, схемы, рисунки органов, которые ты видишь даже во сне. Всё в голове смешивается — анатомия, биохимия, фармакология. Мир сузился до конспектов и нервных зубрёжек. Но ведь она сама так решила. Сама выбрала этот путь. Сама повернула туда, где труднее, но честнее. Она знала, ради чего — и ради кого. Сейчас Ева сидела в тихой аудитории, за последней партой. Тень от жалюзи легла полосками на её лицо. Она положила локти на стол, переплела пальцы под подбородком и замерла, вслушиваясь в голос лектора. Голос гремел вполсилы, как будто вылетающий сквозь гул усталости студентов. У всех под глазами — синяки. В папках — мечты. В головах — страх и надежда. Но никто не сдаётся. И она — тоже. Отучившись полный день — уставшая, но всё ещё собранная — она вернулась домой. — Надеюсь, Дашка хоть что-то приготовила… — пробормотала Ева, вскидывая глаза к небу и тяжело выдохнув. Щелчок ключа, дверь плавно открылась, и на пороге она тут же замерла. Мужская обувь. Смех. Громкий, искренний, наполненный жизнью — и среди него знакомый до дрожи голос. Ляхов… Сердце резко толкнуло грудную клетку изнутри, словно хотело вырваться наружу. Он смеялся. Смеялся где-то там, на кухне. Ее боль, ее радость, ее самая тихая, тайная и мучительно сладкая любовь. Первая — и потому самая настоящая. О ней никто не знал. Даже Даша. Особенно Даша. Ева боялась… Нет — панически ужасалась осуждению. Потому доверяла только подушке и звёздам за окном. Сбросив обувь, она прошла вглубь квартиры, сердце стучало всё громче. Кухня озарена теплым светом, наполнена голосами и чужими, но почему-то такими домашними лицами. За столом сидели они. Гриша, как центр вселенной, расслабленно развалился посередине. Рядом — Даша, с усталой, но искренней улыбкой. По другую сторону — Ракитин. А напротив — Артём Никитин и его девушка Ира. Та самая — спокойная, лёгкая, как весенний ветер. Ева уважала её. Может, даже считала подругой. Но… что они все тут делают? Едва она успела сделать шаг, как все вдруг повернулись к ней и… закричали. — С днём рождения, Ева!!! Ира хлопала в ладоши, Гриша поднял руки вверх и выпустил мини-фейерверк — что-то пшикнуло, загорелось и тут же погасло, рассыпав искры смеха. Даша кинулась обнимать, пахла духами и домашним уютом. — Дурочка, ты забыла, да? — засмеялась она. — Сегодня 11 апреля. Тебе двадцать. Двадцать, Ева. И правда. День рождения. Она ахнула, прикрыв рот рукой. Как можно было забыть? — Спасибо… спасибо, ребята! — почти пролепетала она, пока ей в руки уже совали пакеты, коробки и свертки. И вот он. Последний. Гриша. Он встал, подошёл ближе и, молча, протянул ей подарок. Она глянула на него. В глаза. Он смотрел внимательно. Тихо. Слишком мягко, чтобы выдержать этот взгляд. — Спасибо, — выдохнула она почти шёпотом. Как серая мышь, пронеслось в голове. И она тут же возненавидела себя. За голос, за стеснение, за дрожащие пальцы и дрожащие чувства. После вручения подарков и объятий, Гриша рухнул на стул с каким-то царским безразличием. Как будто он всегда был королём этой кухни, и каждый стул тут — его трон. Он рассмеялся вместе с остальными, что-то подкинул в воздух, поймал, снова рассмеялся. Но в глазах — в этих зеленых, по-мужски усталых глазах — что-то горело. Что-то, что нельзя было скрыть под ухмылкой и бравадой. Боль. Такая тёплая, горькая и слишком узнаваемая. Боль расставания. Ева знала — они с той девушкой долго были вместе. Почти навсегда. Планировали будущее, серьёзно, до тошноты: свадьбу, кота, дачу, глупые имена для будущих детей. И всё рухнуло. Жалко его, — мелькнуло в голове. Но одновременно где-то внутри… что-то колыхнулось. Радость. Мелкая, колючая, как крапива — и такая подлая. Может, теперь… у меня есть шанс? Она отвернулась от этой мысли. Притушила. Но искра всё равно осталась. В этот момент к ней подошёл Егор — с улыбкой в три миллиона и букетом, который весил больше, чем Ева. 101 роза. Настоящая королевская жесть. Она чуть не потеряла дар речи. — Это тебе, малышка, — подмигнул он. — Цвети, как они. Они посмеялись. Проводили этот забытый день как настоящий праздник. Тот день, который сама Ева вычеркнула из головы. Ну вот, видите, что мед делает с людьми? Стирает всё — даже день рождения. А ближе к ночи… Все были уже хорошенько навеселе. Кто-то рассказывал глупые истории из школы, кто-то рыдал под трек Егора Крида, кто-то всерьёз спорил, что можно ли вырастить лаванду на балконе. Смех, пьяные глаза, громкие тосты. Дом. Свои. И странное, трепещущее счастье, которое щекотало под рёбрами. Даша сидела в зале с Егором, их смех время от времени прорывался сквозь стену, как эхо жизни из другой комнаты. Артём с Ирой давно уехали, а вот Ляхов… Ляхов почему-то остался. Он обычно поздравлял, шутил пару раз и исчезал. А сегодня — задержался. Бог его знает, что у него на уме. Мы сидели на моей кровати. Отстранённо. Он развалился, как дома, курил самокрутку, и пепел медленно сыпался на постель. Я видела это краем глаза — белые хлопья на сером — но молчала. Прощала. Пьяный ведь. Он почти не смотрел в мою сторону, уткнулся в телефон, будто меня рядом и нет. Наверное, думает, что я тупая малолетка, — мелькнуло в голове. Вдруг он что-то пробормотал. Голос — глухой, чуть хрипловатый от дыма — прозвучал как шепот ветра, как заклинание. — Nagyon szép vagy, Éva. Я нахмурилась. — А? Он улыбнулся, не отрывая взгляда от экрана. — Да прикалываюсь, малая. Я хотела ответить — колко, с вызовом — но передумала. Просто посмотрела на него… и отвернулась. Слишком устала. Пусть думает, что хочет. Посплю. Ева пыталась собраться с мыслями, но мозг ещё будто плавал в остатках сна. Всё было как-то смутно и размыто — медведи, черепахи, странные образы, оставшиеся в её памяти. Она постаралась их прогнать, но ощущение растерянности не уходило. Тихий храп напомнил о реальности. Ева медленно открыла глаза, на мгновение ослеплённая тусклым светом, пробивающимся через белую подсветку. Перед ней лежал Гриша, спокойно спящий и улыбающийся во сне. Его лицо казалось таким мирным, что это было настолько неожиданно для неё, что её сердце сразу стало стучать быстрее. Зачем он вообще лег с ней? Почему именно здесь? Ева почувствовала, как по её телу прокатилась волна смущения. Это не было частью её планов, да и точно не в её представлениях о том, как будет выглядеть утро. Она ещё раз поморгала, не веря своим глазам, но реальность не менялась. Смущение нарастало, но какой-то голос внутри сказал ей, что, возможно, это вовсе не так уж плохо. Она вздохнула, решив не будить его, и немного успокоилась. Но сердце всё равно стучало, как сумасшедшее. Тыдынь. Лёгкая вибрация телефона Гриши, лежащего на столе, полоснула тишину, как лезвие. Ева вздрогнула, её сердце дёрнулось, будто пойманное в капкан. Она посмотрела на него — Гриша спал, лицо спокойное, почти мальчишеское, с лёгкой улыбкой, словно во сне он был где-то далеко, где нет боли. Это делало его невыносимо притягательным. И невыносимо далёким. Ева, что ты творишь? — шептал внутренний голос, но любопытство горело ярче стыда. Глупая, дерзкая девчонка. Она знала, что лезть в его телефон — это предательство. Но жажда понять, что сломало его, почему он теперь один, была как пожар в груди. Она привстала, одеяло соскользнуло, холод утра лизнул кожу. Осторожно, затаив дыхание, перелезла через Гришу, каждый шорох казался громом. Пальцы дрожали, когда она схватила телефон — тяжёлый iPhone 15 Pro Max, гладкий, без чехла, как сам Гриша: стильный, но с царапинами. Ева юркнула обратно под одеяло, прижав трофей к груди. Сердце колотилось, будто хотело вырваться. Что ты скрываешь, Ляхов? Нажала кнопку. Экран вспыхнул. Face ID или пароль? Чёрт. Ева не продумала. Адреналин бил в виски, пальцы вспотели. Какой пароль? Она тыкала наугад — 1234, 0000. Ничего. И вдруг — Кристина. Его бывшая. Тень в его глазах. — Блять, когда у Кристины день рождения? — прошептала Ева, закусив губу до солоноватого привкуса. — Двадцать первое апреля, что ли?              Экран мигнул. Разблокирован. Ева выдохнула, губы дрогнули в хитрой улыбке. Повезло. Телеграм. Там всё. Иконка, диалоги: Даша, Артём, Федя, Слава… Кристина. Имя полоснуло, как нож. Ева застыла, горло сжалось. Господи, прости, я делаю херню. Но мне надо знать. Почему вы расстались? Чат был холодным, как могила:

«Забери вещи, Кристина. Или доставкой?»

«Доставкой.»

«Ок.»

Прочитано 5 декабря 2024, 16:04.

Сухо. Мёртво. Ева листнула выше. 20 ноября. Вот оно.

«И зачем я тебя встретила? Ошибка. Надоело, Гриш. На интервью не приду. Это конец. Тот разговор — точка.»

«Прости, Кристина, я долбаеб. Ты заслуживаешь лучшего. Напишу, когда заберёшь вещи. Поговорим.»

Прочитано 22:30.

Каждое слово — как удар. Он просил прощения. Он хотел говорить. А если он всё ещё её любит? Ева задохнулась, пальцы застыли. Она — просто глупая девчонка, вообразившая шанс. Слёзы кольнули глаза, но тут… Резкий рывок. Гришины пальцы выхватили телефон. Ева ахнула, будто её поймали с ножом у горла. Он не спал. Его глаза — зелёные, с искрами ярости и боли — вонзились в неё.