3

Очарованные глаза Даши блестели в мягком свете лампы, пока она смотрела на Ракитина, сосредоточенно тыкающего в джойстик. Он тихо ругался сквозь зубы, когда в очередной раз проигрывал ей. — Бля, — пробормотал он, хмурясь. Даша тихо усмехнулась, бросила джойстик на диван. Егор последовал её примеру, как будто невидимой нитью притянутый к ней. Они замерли. Неловкое молчание, от которого щекотало кончики пальцев, повисло в воздухе. Но слова здесь были лишними. Они оба всё знали. Даша чувствовала, как сердце уходит в пятки, когда Егор протянул руку и осторожно запустил пальцы в её крашеные, чуть влажные после душа светлые волосы. — Мне нравятся твои волосы, — тихо сказал он, с таким теплом в голосе, что Даша не выдержала и опустила глаза. Улыбки вспыхнули на их лицах одновременно, такие честные, такие детские. Они сидели ближе, чем позволяла бы дружба, ближе, чем когда-либо прежде. И чем дольше длилась эта пауза, тем сильнее росло напряжение между ними. Даша чувствовала каждую вибрацию его дыхания, слышала, как учащенно стучит её собственное сердце. Его запах — тёплый, немного табачный, с примесью одеколона — сносил крышу. — Слушай… Егор… — сорвалось с её губ, почти шёпотом. Он посмотрел прямо ей в глаза, так близко, что она могла сосчитать каждую его ресницу. — Я знаю, — ответил он, улыбаясь. — Ты мне тоже. Её щёки запылали жаром, будто в одно мгновение она снова стала наивной школьницей, мечтающей о недосягаемом одиннадцатикласснике. И вдруг — в каком-то тихом взрыве смелости, в одной хрупкой секунде — их губы соприкоснулись. Лёгкий, осторожный поцелуй, в котором было больше волнения, чем опыта, больше чувства, чем слов. Мир вокруг исчез, остались только они вдвоём — настоящие, живые. Но за стеной, в соседней комнате, разгоралась совсем другая буря. Ева сидела на краю кровати, её пальцы нервно теребили край серого свитера. Воздух в комнате сгустился от напряжения, исходящего от Гриши. Он стоял у окна, спиной к ней, его плечи были напряжены, а руки сжимали телефон с такой силой, что костяшки побелели. Его чёрная толстовка с капюшоном делала его похожим на тень, а зелёные глаза, которые она так любила, сейчас сверкали холодной яростью. Ева знала, почему он зол — она заглянула в его переписку с Кристиной, и теперь расплачивалась за своё любопытство. — Не суй свой маленький нос во взрослые дела, — бросил он, его голос был резким, как лезвие. Он повернулся, и его взгляд, острый и колючий, вонзился в неё. — Я пойду, пока ты не полезла смотреть фотки моего члена или ещё какую херню. Слова ударили, как пощёчина. Ева почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она сжала кулаки, стараясь не дать им вырваться. Гриша шагнул к двери, но она вскочила, бросившись за ним. — Гриш… Я не хотела… Прости, пожалуйста, — её голос дрожал, в нём было столько отчаяния, что даже Гриша на секунду замер. Но его лицо оставалось холодным, как маска. Он ничего не ответил. Вместо этого он с раздражением хлопнул дверью, так сильно, что стены, казалось, задрожали. Звук эхом разнёсся по квартире, выдернув Дашу и Егора из их хрупкого, только что родившегося мира. Даша вздрогнула, отстраняясь от Егора. Её губы всё ещё горели от поцелуя, но тревога моментально затопила её. Она вскочила с дивана, поправляя волосы, которые Егор только что так нежно касался. — Гриш? — крикнула она, бросаясь к двери. Егор остался сидеть, его тёмные глаза следили за ней с лёгким удивлением, но он ничего не сказал. Даша выбежала в коридор как раз в тот момент, когда Гриша, накинув свой бомбер и натягивая кроссовки, уже открывал входную дверь. Его движения были резкими, злыми, как будто он пытался сбежать не только от Евы, но и от самого себя. — Гриш, ты куда? — Даша шагнула к нему, но он только махнул рукой, не оборачиваясь. Дверь хлопнула с такой силой, что стёкла в окнах задребезжали. Гриши больше не было. Осталась только тишина, тяжёлая, как мокрое одеяло, и Ева, которая стояла в дверях своей комнаты, с покрасневшими глазами и сжатыми кулаками. Даша посмотрела на неё, и её сердце сжалось от боли — она знала этот взгляд, знала эту смесь вины и отчаяния. — Ева… Что случилось? — тихо спросила она, но ответа не последовало. Ева только отвернулась, пряча слёзы, и медленно закрыла за собой дверь. Тем временем за закрытой дверью Ева рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Подушка пахла Гришей — его сигаретами, чуть горьковатым одеколоном и чем-то ещё, что она не могла описать, но что заставляло её сердце сжиматься. Слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец вырвались наружу. Она плакала тихо, почти беззвучно, но её плечи дрожали от рыданий. «И правда, куда ты полезла, Ева? — крутилось в её голове. — Подумала, что ты ему подруга? Девушка? Дура… Такая дура». Она сжала подушку сильнее, будто это могло заглушить боль. Залезть в чужой телефон, да ещё так тупо спалиться — это было выше её сил. Она чувствовала себя маленькой, жалкой, влюблённой дурочкой, которая испортила всё, что только могла. Её светлые волосы, растрепанные и спутанные, разметались по подушке, а в голове звучали его слова: «Не суй свой маленький нос во взрослые дела». Каждое слово резало, как нож. А Гриша тем временем вышел из подъезда, и его тут же встретил прохладный осенний дождь. Мелкие капли падали на его чёрный бомбер, стекали по кроссовкам, оставляя мокрые пятна. Он остановился, поднял голову к серому небу, чувствуя, как дождь холодит лицо. Небо было тяжёлым, низким, будто отражало всё, что творилось у него внутри. «Не стоило так срываться на Еву, — подумал он, доставая сигарету из пачки. — Маленькая слишком». Он чиркнул зажигалкой, затянулся, и горьковатый дым смешался с запахом дождя. Вставив один наушник в ухо, он включил трек — что-то медленное, меланхоличное, из его старого плейлиста. Гриша не хотел заказывать такси. Ему нужно было остаться наедине с собой, пройтись, забыться, но шум дождя, мягкий и ритмичный, только сильнее напоминал о Кристине. Он сам не понимал, почему всё вокруг возвращало его к ней. Дождь — потому что они часто гуляли под ним, прячась под одним зонтом. Уличные фонари, мигающие в темноте, — потому что она любила их тёплый свет. Даже запах мокрого асфальта — потому что именно так пахли их первые свидания, когда они, смеясь, бегали по лужам. Кристина была его девочкой, той, с кем он хотел строить семью, родить сына, гулять вместе по этим самым улицам. Но он всё разрушил. Сам. Гриша шёл, не замечая, как промок насквозь. Его мысли, тяжёлые и вязкие, тянули вниз, как мокрый асфальт, липнущий к подошвам. Он вспоминал её смех, её светлые волосы, которые развевались на ветру, её голос, когда она называла его «Ляхов» с той самой интонацией, от которой у него всегда замирало сердце. Но теперь её не было. Осталась только пустота — и Ева, которая, сама того не понимая, разбередила эту рану. Он дошёл до своего дома, не чувствуя времени. Лифт, скрипя, поднялся на нужный этаж. Квартира встретила его холодом и тишиной. Гриша бросил мокрый бомбер на пол, не включая свет, прошёл к окну и закурил ещё одну сигарету. Дождь стучал по стеклу, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Он не спал всю ночь. Ходил из угла в угол, курил одну сигарету за другой, пока воздух в комнате не стал тяжёлым от дыма. В какой-то момент он сел за стол, достал ноутбук и начал записывать — сырые, рваные строчки, полные боли и тоски. Его голос, хриплый от недосыпа, дрожал, но он продолжал, будто это был единственный способ выплеснуть всё, что накопилось внутри. К утру он так и не лёг — просто сидел у окна, глядя, как дождь медленно стихает, а город просыпается под серым небом.