Часть 3

Бледная луна на фоне кровавого неба выглядит белоснежной. Её лучи освещают чёрную от сажи поляну. Хватит. Скрежет металла проносится по полю со всех сторон. Огонь сжигает чужие, ещё живые тела. Хватит! Запах палёного мяса вбивается в лёгкие. На языке горький привкус пепла вмешивается с железом. Хватит-хватит-хватит! Тонкие, ещё совсем девчачьи руки покрыты кровью — уже не различишь, чья она. Рукоятка впивается в ладони, пока её тело отработанными движениями забирает жизни. Раз, два, три, четыре… Прошу, хватит! Трупы падают, окрашивая сажу алым. Или это чёрные вороны, притаившиеся перед скорым ужином? Луна приветливо осветляет самые уродливые части войны — маленькие, истерзанные тела погребены под трупами побольше. Чёрный, красный, белый — цвет её клана, мона Учиха. Напротив них, словно в кривом зеркале, сражаются Сенджу. Раз тело, два тело, три тело… Остановитесь! На трупах только два знака — Сенджу или Учиха. Враги или союзники. Трупы или пепел. Вороны выкалывают ей глаза — она больше не видит ада. Они пожирают её сердце — она больше не чувствует боли. Она. Вообще. Ничего. Не чувствует. — Хватит! — короткий вопль вырывает её из сна. Тяжёлое дыхание морозит лёгкие. Горло саднит. Тело колотит. Холодный пот катится ручьём по бледной коже. Этот хриплый крик принадлежал Аими. Но она этого так и не поняла — голос был ей чужд и инороден. Сложно привыкнуть к новой речи и голосу, когда ни одно, ни другое почти не используешь. — Изуна? — вырывает из дымки взволнованный голос незнакомца брата. Аими поворачивает голову, игнорируя боль в глазах и затылке. Мадара сидел у футона, держа её за руку. «Что он здесь делает?» — сквозь панику проступает вопрос в её голове. Он не смог бы прийти так быстро, иначе она бы услышала стук сёдзи. И уж тем более не успел бы взять её за руку — она бы это почувствовала. — Что… — её голос обрывается на полуслове. Мысли путаются вместе с пересохшим языком. Аими не уверена, на каком конкретно языке сейчас может разговаривать и может ли вообще. Она не замечает, что всё это время впивается пальцами в его ладонь. Мадара не меняется от такой мелочи в лице. Он крепко обнимает её второй рукой. Всхлип вырывается непроизвольно, вызывая отвращение и желчь. Всегда ли она была такой? Такой плаксивой и жалкой? — Это так больно, так больно, нии-сан… Когда это закончится? Когда? — шепчет сквозь отчаяние она, не надеясь на ответ. — Всё будет хорошо, имото, мы справимся, — бормочет успокаивающую чушь её брат. Только вот братьев у Аими никогда не было. И забирать чужих она не собиралась. Несмотря на это, она цепляется за Мадару, как за своё единственное спасение. Других у неё нет. Никого, кроме Мадары, у Изуны нет.

***

Тихий стук сёдзи, несмотря на старания Мадары, всё равно был услышан. Она тут же открыла глаза, устремив взгляд в потолок. После кошмара сон не шёл ни в какую. Она сделала вид, что засыпает, только ради брата. Изуна отсчитала пять минут, а после бесшумно поднялась с постели. Рассвет только-только начал робко, почти незаметно окрашивать в рыжий местность, поэтому она предположила, что брат пошёл спать. Она же не нашла ничего лучше, чем пойти прогуляться. Спутанные до безобразия волосы и мятая юката её нисколько не смущали, поэтому она настолько беззвучно, насколько возможно раздвинула сёдзи и вышла в коридор. Желудок прилипал к позвоночнику, поэтому направление было выбрано быстро. Она уже не помнила, когда в последний раз ела. Может, позавчера? Кухня встретила её привычно-непривычным видом. Ничего в обстановке не изменилось: всё тот же низкий стол с татами; обыкновенные ящики с полками; камин с котелком. Поменялась лишь Изуна. Она быстро осушила стакан воды, и, почувствовав себя слегка лучше, открыла кухонные ящики. Один из немногих продуктов, что выделялся и был знаком Аими — рис, который она не любила. Изуна знала немного рецептов, и почти все они были связаны с этой крупой. На хоть немного сложную готовку у неё так или иначе не было сил, так что плюнув на всё, она приготовила яйца. «Яйца — они и в Африке яйца», — решила Аими, важно кивнув своим мыслям. Несмотря на то, что завтрак был лёгким, ей пришлось запихивать в себя едва ли не половину. В животе ощущалась тяжесть, так что пришлось немного подождать, пока всё уляжется. Решив, что её самочувствие улучшилось достаточно, Изуна поковыляла в коридор. Она так и не решила, куда пойти следом, поэтому примерно десять минут просто бродила по дому. Он был необычным для Аими и довольно большим. Она ориентировалась исключительно по памяти Изуны. В нос ударил странный запах дыма. Аими возненавидела дым с тех пор, как узнала о катоне, но это был другой аромат. Он не относился ни к выжженным полям, ни к палёному мясу. Благоухание было чем-то привычным, а оттого приятным и успокаивающим. Не раздумывая, она пошла в его сторону. Сёдзи плавно разъехались, являя ей кабинет отца брата. Полки со свитками, стол с различными документами, за ним — открытое окно, что уносит аромат за пределы комнаты. За стулом сидел Мадара, что-то чиркая на листе. В другой его руке находилась кисэру. Он поднял взгляд, и, увидев её, поднял уже брови. — Ты чего не спишь? — немного сонным, но больше усталым голосом поинтересовался брат. — К тебе тот же вопрос, — хрипло выдохнула Изуна, не переставая глядеть на кисэру. «Курить», — вертелась в мыслях навязчивая потребность. Аими наконец осознала, что постоянно зудело на подкорке её сознания. — Хочу, — отрезала она, указывая на трубку. Мадара медленно моргнул. — Чего? Ты… ты хочешь курить? — Хочу, — кивнула она. — Хорошо, я тогда, э-э, сейчас принесу ещё одну, — заторопился брат, оставив свою кисэру, а после мигом вылетел из кабинета. Изуна подошла ко всё ещё дымящейся трубке и взяла её. Курить хотелось почти до жжения на языке. И как Аими могла забыть, что составляло часть её ежедневной рутины? Как смогла забыть то, что было с ней всю жизнь, сколько она себя только помнит? Она не знает, сколько себя помнит и что вообще помнит. Воспоминания Изуны, плотно переплетённые с её собственными, разрывают Аими каждый раз, когда она о них думает. Мадара вернулся слишком быстро и успел отобрать курево у сестры. — Вот, держи, — он вытащил из футляра куда более длинную кисэру и протянул её ей. Изуна припомнила, что она раньше принадлежала каа-сан, которая изредка курила в особо напряжённые дни. Мадара даже зажёг её сам, потому она без промедления схватила трубку и затянулась. Привычный табак едва не вскружил голову, успокаивая перенапряжённый разум. Она с благоговением выдохнула дым вместе с частью разъедающей тревоги. — Лучше? — ухмыльнулся Мадара, заметив перемену на её лице. — Лучше, — согласилась она, слегка улыбнувшись. — Теперь я чувствую себя человеком. — Ну тогда хоть умойся пойди, человек ты мой, — хмыкнул Мадара. Изуна вспомнила, что её лицо, должно быть, всё ещё опухшее и влажное от слез, и смущённо фыркнула. — Потом, — отмахнулась она, затягиваясь ещё раз. Сейчас ей нужно отвести душу. Ощутить очищение от каждого выдоха. И наконец расслабиться.