Часть 4

Запах благовоний въелся в её комнату, в её одежду, её сущность. Вес кисэру стал настолько привычным в руке, что без него ощущается лёгкий дискомфорт. Душевное спокойствие приходило медленно и полностью зависело от старой зависимости. — Мы очень рады, что вы смогли найти своё, кхм, лекарство, — начала Кико, заправляя серебристую прядь за ухо. Почему-то сплетение седых и чёрных локонов в ухоженный пучок ей что-то смутно напоминал. Бабуля? — Но, как мне кажется, вам стоит, м-м, умеренно его использовать. — Ограничить? — мрачно усмехнулась Изуна. В глубине души она была рада, что предложили не полный запрет. Почему-то в голове было куча весомы аргументов против подобного. Мол, понимает она всё, да и ей ли не лучше всех знать, что курение вредит? — Кхм, что вы, нет конечно, — мягко запротестовала Кико, тщательно подбирая слова. — Просто если переборщить с лекарством, то оно станет ядом, понимаете? — Понимаю, — кивнула Изуна, рассматривая остальных старейшин, хранивших молчание. Слева от Кико широкоплечий дедушка с глубоким басом — Иши — тихо пил чай, кружка с которым в его внушительных руках казалась крошечной. Жилистый старик с низким хвостом справа — Араши — шелестел документами, особо не вслушиваясь в разговор. Самый молодой из них — Кайто — незаметно осматривал Изуну своими лисьими, фальшиво мягкими глазами. Почему говорит только Кико? Почему с ней разговаривают так мягко и снисходительно, словно пускай и с безобидной, но сумасшедшей? Хотя ответ на последний вопрос она знает. Знает, потому что сама не уверена в своём состоянии. Местный мир казался диким, невнятным средневековьем с налётом на японщину. И в то же время был таким привычным и родным, что рождался внутренний диссонанс. Вечные кошмары, от которых никакое курение не спасает, лишь сильнее разжигают бурю внутри. Изуна потёрла переносицу и тяжко вздохнула. Мысли о подобном вызывали мигрень. Или это побочный эффект от мангекье? — Кхм, как ирьенин, я вам могу посоветовать курить не более восьми раз в день. — Восемь? — удивилась она. — Почему так мало? Первым делом после пробуждения она курит, пытаясь успокоиться от кошмаров. И перед сном тоже курит, чтобы легче заснуть. Сколько она затягивается в промежутке между этими двумя отрезками, она не считала. Но знает, что много. Больше десяти раз. — Ну это, конечно, в хорошие дни, — попыталась ещё сильнее сгладить углы старейшина. — Изуна-сама, я вам настоятельно рекомендую курить только в том случае, когда вы почувствуете необходимость. «А что, если у меня эта необходимость беспрерывная?» — подумала Изуна, но вместо этого кивнула. Восемь так восемь.

***

— Отступаем! — громогласно приказывает Мадара, наблюдая, как Хаширама делает то же самое. Ещё одна битва. Ещё один отказ от мира. Когда же Хаширама поймёт, что их детская мечта неосуществима? — Сколько? — стальным тоном требует он ответа, стоило им только уйти. Хикаку немного поджимает губы, и от одного только этого жеста становится понятно, что много. — Двенадцать убитых и ещё семнадцать раненых, — спокойно произносит Хикаку. — Раненых отведите в госпиталь, убитых сжигаем, — отдаёт приказ он соклановцам, не показывая горечь. Даже не смогут нормально похоронить павших — все силы, время и деньги уходят на защиту клана. Ещё неизвестно, с какой стороны вновь поджидают враги — может, Инузука всунут свой острый нос, а может Курама решат устроить засаду. Мадара тяжко вздохнул. Когда рядом сражалась сестра, готовая в любой момент поддержать — неважно чем, словами или прикрытием спины в бою, — было легче. Утешение, что Изуна в безопасности, дарило радость лишь первое время. Теперь, когда он думал об этом, то не мог не вспомнить, что она даже из дома почти не выходит. Конечно, можно было попросить старейшин, но это уже было бы чересчур нагло; они не няньки, в конце то концов. А у самого Мадары сил на вытаскивание сестры из комнаты не остаётся. Он надеется, что это временная фаза.       

***

       — В смысле не пользуюсь? Я табак у кисэры чакрой поджигаю, — удивилась вопросу Изуна, для наглядности слегка покачав трубкой. — Я не про это. Я имел в виду ниндзюцу там, или гендзюцу, — Мадара сидел на татами, подперев рукой щеку. Многим могла показаться такая поза демонстрацией скуки, но Изуна знала, что брату просто нравится так сидеть.        — Так я и не участвую в боях, чтобы пользоваться ими, — непринуждённо ответила она, в очередной раз затягиваясь. Открытое окно уносило запах благовоний вместе с теплом. Она поёжилась, когда прохладный ветер поцеловал её неприкрытые лодыжки.        — А как же тренировки? Тебя… тебя совсем не заботит потеря навыков?        Аими выдохнула, создав причудливое облачко дыма, и пристально посмотрела на брата. И как ему рассказать, что любое упоминание войны вызывает волну воспоминаний, о которых хочется забыть?        — После стольких лет оттачивания мастерства я думал, что они тебе важны.        Она скользнула взглядом по расцветшей ветке яблони за окном, а после прикрыла глаза. Пауза не напрягала. Она уже доверилась Мадаре настолько, чтобы ощущать от молчания комфорт. Но не настолько, чтобы рассказывать об Аими и её принципах.        — Помнишь, как Кико-сан объявила, что у меня проблемы с СЦЧ? — спросила она, прекрасно зная ответ. Мадара был одним из немногих, кто знал не только о вердикте лекаря, а и о том, что тот был откровенной ложью. — Помню, такое разве забудешь? — хмыкнул Мадара. — Ты бы видела реакцию соклановцев. Кто-то расстроился, кто-то успокоился, а кто-то и вовсе обрадовался. Хотя последние две категории пытались скрыть это, но это всё равно было видно. Изуна перестала рассматривать пейзаж за окном, и, вернув всё внимание разговору, издала тихий смешок.        — Я бы тоже обрадовалась, услышав, что обезумевшая химэ безопасна, — она слегка улыбнулась, увидев выражение лица брата, а после деланно вздохнула: — Не представляю, как они жили целых два месяца до этого. Наверное, прятали под подушкой не один, а два куная, м?        — Не говори так! — наконец взорвался Мадара, вскинувшись с места. — Никто тебя… да никто даже не посмел бы назвать тебя сумасшедшей! — он возмущённо всплеснул руками. — А возможные смельчаки бы уже давно погибли в адских муках!        Изуна вновь хихикнула, забавляясь бурной реакцией. То, что брат был готов защищать её честь, умиляло. — Знаю, но сути это не меняет, — попыталась успокоить она брата. — Теперь я смогу ходить по кварталу, не боясь чужой опаски. — Стоп, — Мадара замер, странно на неё посмотрев. — Так ты поэтому из дома не выходила?        «О, а вот и отмазка нашлась», — с довольством подумала она. Ну не говорить же, что часть её души надеялась на клинический сон? Или то, что она не хотела терять эту надежду до последнего, потому и избегала всего, что могло бы её разрушить? — Ну, можно и так сказать, — неоднозначно ответила она, зябко пожимая плечами. Окно всё же стоит закрыть.

***

Кровавое поле стало привычным. Шум войны больше не пугал. Детские трупики не вызывали жалость, лишь лёгкую досаду. Аими слышала треск своих моральных ориентиров. Чувствовала, как шелухой опадала человечность. Ощущала, как сгнивает эмпатия в груди. И видела, как зверь внутри неё злобно рычит, скребясь о рёбра. Тёмная, жгучая ненависть — вот кем был её внутренний зверь. Такую даже врагам показывать стыдно, настолько грязными и мерзкими были эти чувства. Её кошмары часто сопровождались с одними и теми же лицами. В основном к ней приходили погибшие братья, пытаясь позвать с собой. Она не шла, даже когда хотела. Но иногда она встречала ещё одно лицо. Иногда детское, иногда юношеское. Он был похож на кролика: беленький, наверняка с пушистой, мягкой шевелюрой, и с красивыми ярко-красными глазками под стать шарингану. Каждый взгляд на него вызывал рычание зверя: убей-убей-убей… Аими, возможно, могла бы посчитать его красивым, но он был Сенджу, и от одной этой принадлежности её кровь кипела в венах, застилая глаза на всё остальное. «Убей», — шептал зверь, царапая грудную клетку. В независимости от возраста мальчишки он приказывал только «убей». Аими смотрит в круглые, ещё совсем детские глаза мальчика, смотрит на его пухлые, окроплённые чужой кровью щёчки, и чётко понимает одну единственную вещь. Зверь ей не принадлежит.