Глава 6 Горечь в лепестках

Тепло раннего утра мягко струилось через шёлмовые занавеси, но воздух в покоях наложницы Тянь был пронизан запахом тревоги. Горьковато-металлический, еле уловимый, он щекотал нос Маомао, как старый яд, которого не видно, но невозможно не заметить. Она склонилась над низкой циновкой, где бледная, словно рисовая бумага, наложница лежала, стиснув кулаки поверх живота. Пот лоснился на её лбу, глаза были полуоткрыты, в них застыло что-то нечеловечески испуганное. — Снова рвота, — шепнула служанка. — Уже третий день. Она почти ничего не ест, всё выходит обратно… даже вода. Маомао молча поднесла чашку с остатками настоя к носу и понюхала. Пахло горечью и… лепестками. Цветами, которых не должно было быть в её рационе. — Кто ей это дал? — Прислали из покоев старшей наложницы Шу, — ответила служанка, понизив голос. — С запиской: "Для укрепления женской энергии". Маомао отставила чашку. "Женская энергия", — повторила она про себя. Это значило: благовония, травы, всё, что пробуждает привлекательность и усиливает гормональный фон. Особенно важно для омег. Особенно опасно — если смешано с чем-то ещё. — Ты снова бродишь по чужим покоям, как крыса, — усмехнулся Джинши за её спиной. Его голос, мягкий, насмешливый, был почти ласковым. — Кто-то должен делать работу, — отозвалась Маомао, не оборачиваясь. Он подошёл ближе. У него были влажные волосы — только что после ванны, пахло имбирём и сосновой хвоей. Она не позволила себе обернуться. После той ночи… всё между ними изменилось. Но никто не говорил об этом. — Ты уверена, что это было отравление? — Почти. И хочу узнать, зачем. — Если дело касается наложницы Шу… — …то она либо хотела убить, либо предупредить. — Маомао повернулась к нему. — И то, и другое — интрига. Он кивнул. Но его взгляд скользнул ниже — на её руки, испачканные в сушёных лепестках. — Тебе не обязательно… самой всё делать, — сказал он тихо. — Тебя это сожрёт. — Я жила в борделе. Меня уже сожрали. И они снова замолчали. Напряжение повисло между ними как тонкий шёлк, едва ощутимый, но прочный. Маомао вернулась в лабораторию, её шкатулка с порошками и стеклянными капсулами была разложена, как алтарь. Она извлекала остатки настоя, нагревала, фильтровала, проверяла кислотность, добавляла реагенты. Глицирризин. Остатки мускатного масла. И… крошечные следы опия. Смертельная доза? Нет. Но при регулярном применении — вызывала истощение, тошноту, гормональный сбой. И самое главное — бесплодие. — Это не убийство, — прошептала Маомао, глядя в колбу. — Это… изоляция. Если наложница Тянь перестанет быть фертильной — она больше не сможет претендовать на благосклонность императора. Шанс на повышение исчезнет. Место останется за Шу. Маомао тронула пальцем лепесток — и тот рассыпался. Невинность — только маска. Красота — только ширма. Той ночью она не пошла в свои покои. Она сидела во внутреннем садике, рядом с водой, и слушала, как по бамбуковым трубкам скользит журчание. Ей хотелось умыться этим звуком. Смыть тревогу. — Ты не спишь, — прозвучал голос Джинши. — Ты тоже, — отозвалась она. Он сел рядом. Близко, но не касаясь. — Маомао, — сказал он после паузы. — Если ты продолжишь расследовать, тебе будет больно. — Уже больно, — просто ответила она. — Эта женщина не умрёт. Но она потеряет всё. — Может, так и было задумано. Она кивнула. — Я собираюсь проверить всю партию "женских" отваров, которые сейчас раздают омегам. — Маомао подняла голову. — Если там есть хотя бы след такой же смеси — это уже не месть. Это система. Он не ответил сразу. Только потом тихо сказал: — Если ты что-то найдёшь… я стану твоей защитой. Официально. Пусть даже дворец сгорит. К утру наложница Тянь пришла в себя. Маомао подмешала в отвар экстракт корня женьшеня, и — важнее — прекратила подачу всех благовоний, «рекомендуемых для омег». Состояние стабилизировалось. Но по её глазам было ясно — она всё поняла. — Меня пытались… убрать, — прошептала она. — Вас пытались сделать бесполезной, — поправила Маомао. — Но вы выжили. Она встала и ушла — не прощаясь. И когда она шла по коридору, ей казалось, будто за ней смотрят десятки глаз, затаившихся в шелках и фресках. Дворец жил своей жизнью. Отравленной.