Глава 2 - Возвращение в плоть

      Первое, что я ощутил — это странное чувство отстранённости от собственного тела. Но не такое, как прежде — не воздушная лёгкость, будто я перышко, парящее в белом безвременьи. Нет. Сейчас ко мне медленно, но неотвратимо подкрадывалась тяжесть. Настоящая, осязаемая тяжесть плоти, которая с каждой секундой всё плотнее обволакивала кости и нервы, как мокрое, слишком тесное одеяло. Когда-то привычная, она теперь ощущалась чужой, враждебной, и от неё было чертовски легко отвыкнуть.       Ясность разума, некогда сверкающая, как очищенный алмаз, начала рассыпаться. На её место пришёл поток мусорных мыслей, бессвязных, липких, будто всплывающая со дна вода, полная гнили и водорослей. Они врывались в сознание без приглашения надоедливыми рекламными вставками, оставляя после себя только головную боль и смутное раздражение.       Это было... возвращение. Ползучее, мерзкое, почти извращённое возвращение в плоть. Сознательное и мучительно неприятное. Интересный, пусть и омерзительный, опыт. Как будто я вручную затягивал на себя старую кожу, забыв, что она когда-то принадлежала мне.       Когда я уже почти ощутил — вот она, оболочка, готова, натянута — пришло осознание, что она мне ещё не подчиняется. Ни хрена. Вялость просачивалась в меня, как яд. Словно кто-то наполнил моё тело болотной водой. Мышцы отказывались слушаться. Голова, тяжёлая, как мешок с песком, болталась в тумане. Каждый вдох отдавался болезненным эхом в груди. Я боялся, что если рискну сделать шаг — просто рухну лицом в пол. Если он, конечно, здесь вообще был.              И вдруг — зрение. Смутное, неуверенное. Я попытался разлепить веки. Трудно. Будто кто-то приклеил их намертво и вдобавок притянул друг к другу невидимыми магнитами. Никакого ощущения того, что глаза открылись. Но картинка начала медленно проявляться. Как в кино — знаешь, когда главный герой приходит в себя после тяжёлого ранения, и всё расплывчато, будто мир покрыт марлей. Мир действительно был покрыт пеленой. Как будто моё зрение застряло между мирами, не желая полностью возвращаться. Контраст не настраивался, чёткость не появлялась.       И всё же я начал видеть. Первым делом — огонь. Огонь и дерево. Перед глазами, словно в старом чердачном зале, протянулись деревянные балки. Возле них — раскалённый до оранжевого свечения очаг, обложенный грубо обработанным камнем. Жар от него бил в лицо и обжигал щёки. Над ним, повешенная на вертеле, медленно вращалась туша какого-то животного — жир капал вниз, шкварча и с шипением испаряясь на углях.       Я перевёл взгляд дальше. За колоннами, вдоль стен, сидели люди — или тени людей. Их спины расплывались в тумане. Они размахивали руками, поднимали массивные деревянные кружки, громко смеялись, кричали друг другу, слушали музыку... или, может быть, просто гул голосов создавал иллюзию мелодии. В голове стоял звон, в ушах — вата, тело — неуправляемое, глаза всё ещё смотрели сквозь слой мыла.       Я попытался вычленить источник звука — искал, где тут колонки, может, динамики спрятаны... Но различил только размытое пятно цветов в самом конце зала, силует медленно двигался.       Ну, черт подери. Стильно. Атмосферно. Мне даже понравилось. Было в этом месте что-то аутентичное, настоящее. Настолько, что я непроизвольно откинул голову назад, пытаясь рассмотреть, куда уходит дым от очага... и тут меня понесло.       Без всякого предупреждения моё тело повалилось назад. Я влетел спиной в одну из деревянных колонн, и только она остановила это безвольное кувыркание. В тот момент я осознал: я абсолютно не контролирую себя. Ни один мускул не слушался. Каждое движение — будто происходило не по моей воле, а по прихоти какого-то кукловода.       Глубоко вздохнув, я вдруг почувствовал, как содержимое желудка поднимается вверх. Меня скрутило. Я сжал зубы, заставляя себя проглотить всё обратно — мерзко, но выбора не было. Слёзы сами выступили из глаз, но даже их я не мог утереть. И тогда меня осенило. Всё стало на свои места. Вот почему я такой ватный, такой беспомощный, вот почему ни одна клетка не подчиняется! Я… пьян. Не просто навеселе. Я в усмерть бухой, в щи, в дрова, как хочешь назови. Только вот странно: разум, несмотря на всё это, оставался в относительной ясности. Наверное, всё ещё сказывался тот странный сон… Хотя, сон ли это был? И тут до меня дошло. Я же мёртв. Точнее... должен был быть.       Сжавшись у своей деревянной опоры, цепляясь за неё не только руками, но и всей отчаявшейся душой, я в лихорадке пытался понять: что происходит? Где я? Живу ли я? Или это очередной бред предсмертного сознания?       А где тот светящийся ублюдок? Где его мерзкие пальцы и адская боль в груди? Мир вокруг был живым, тёплым, настоящим — но я чувствовал себя в нём чужим, залётным духом, случайно вернувшимся. Как будто моё второе рождение произошло в неправильном теле, в неправильное время, в неправильном мире...       Я так увлёкся бездонной трясиной собственных мыслей, в которых отчаяние обвивалось с бессилием, что совершенно не заметил, как передо мной вдруг возникла фигура. С трудом подняв затуманенный взгляд, я попытался сосредоточиться на том, кто передо мной стоит. Сначала всё плыло, мир рассыпался на пятна, но потом…       О, это была женщина. И не просто женщина — лицо у неё было из тех, что кажутся почти неземными: нежные, точёные черты, аристократически бледная кожа, губы, чуть приоткрытые в беспокойстве. А глаза... небесно-голубые, обрамлённые густыми пушистыми ресницами, смотрели на меня не с осуждением — с сочувствием. Горьким, почти материнским, как будто я был раненым зверем, которого нашли у дороги. — Тебе уже хватит, — произнесла она тихо, но с какой-то внутренней силой. Её голос пронзил меня, как удар колокола. Да. Да, она была права. С меня и вправду хватит. С МЕНЯ ХВАТИТ. «Где я? Почему я здесь? Где, чёрт побери, ответы, которые мне обещал этот божественный мудила?!» — клокотал внутри гнев, бунтующий против непонимания, бессилия и унижения. Но всё стихло, когда я машинально опустил взгляд вниз... Её платье было длинным, благородного оттенка, с открытыми плечами, и, будь оно проклято, с довольно... вызывающим декольте. Формы у неё были такие, что сразу становилось жарко. Верёвочка, держащая ткань платья, лишь подчеркивала округлость, делая её почти вызывающе выразительной. Стоп. Да, я был взрослым мужчиной, но, ей-богу, сейчас я чувствовал себя как подросток, случайно заглянувший в женскую раздевалку в самый пикантный момент. Мозг как будто отключился. Где-то в глубине я почти ожидал, что у меня из носа начнёт хлестать кровь, как в дешёвом аниме. — Эй, Эйнмар, — позвала она, всё ещё не отрывая от меня взгляда. ... Эйнмар? Кто, к чёрту, такой Эйнмар? Женщина сделала шаг ближе. — Тебе нужно на свежий воздух. Давай я тебе помогу. Ааа. Так вот оно что. Она обращалась ко мне. О, прекрасная дама, знали бы вы как приятно, когда за тебя беспокоиться такая красавица. Она потянула меня за плечо, уверенно, но мягко. С одной рукой на мне, в другой — поднос с тремя-четырами полными кубками. Я попытался помочь. С усилием оттолкнулся от столба, и... тут же рухнул, всем телом вперёд. Прямо в её объятия. Нет. Точнее — прямо лицом в её декольте. Да. Всё произошло именно так. Глупо, как в очередном задрыпаном этти. Мозг проснулся мгновенно. Сердце рвануло вверх в горло. Я отшатнулся, как ошпаренный, покраснев до ушей. Её лицо застыло, будто молния ударила в водную гладь. Я опустил взгляд... ...и понял, что держу её за грудь. Причём достаточно крепко, чтобы это нельзя было списать на «случайность». Я держался, чтобы не упасть. Рука предательски не могла оторваться от такой мягкости. О нет. О БОГИ. НЕЕЕЕТ. Я попытался отдёрнуть руку, но... В этот момент мне стало плохо. Очень. Желудок, предатель, решил, что это подходящий момент. Блеванул я смачно. Почти успел отвернуться. Почти не задел платье. Почти… Сцена была унизительной настолько, что я не знал, как выжить после неё не згорев из-за смущения. Стоя, одной рукой всё ещё сжимающей её округлость, а другой прикрывая рот, я с ужасом осознавал всю ситуацию: тело меня не слушается, рука не хочет разжиматься. Душа рыдала, разум бился в истерике. Боже, ну почему этот пиздец происходит со мной! — ...же... — пробормотал я сквозь комок в горле. — ну... эт... пиздец... со мнй? ... Нет! Я не хотел это говорить! Это просто вырвалось, как очередная волна тошноты. Мозг и тело работали в дикой дисгармонии.       Пока я отчаянно пытался удержать хоть каплю достоинства, пока внутри всё кричало: «Хватит, остановись, не делай хуже!», на мое плечо неожиданно легла тяжесть — грубая, мощная, как лапа медведя. Захват был настолько сильным, что я почувствовал, как в плечевом суставе что-то угрожающе хрустнуло, будто предупреждая: ещё немного — и ключица треснет. Меня резко обернуло, будто меня окатили ледяной водой. Взгляд метнулся в сторону... и встретился с парой горящих, полных недоумения и ярости глаз, обрамленных густой бородой. Черты лица бородача расплывались перед глазами — то ли от алкоголя, то ли от того, что я повернулся слишком резко... Но я успел уловить главное: он был в шоке. Его взгляд был прикован не ко мне — он смотрел за моё плечо. Я инстинктивно последовал за его взглядом. И застыл. Там, за моей спиной, стояла та самая женщина — та, чьё лицо несколько мгновений назад казалось мне лицом ангела. Сейчас же она была похожа скорее на божество справедливости, внезапно застигнутое врасплох. Её глаза были округлены, губы чуть приоткрыты от потрясения, а рука... рука судорожно сжимала своё декольте, пытаясь скрыть обнажившуюся грудь. В её взгляде было столько всего: шок, неловкость, попытка понять, что, чёрт возьми, только что произошло... и даже капля смущения. Я опустил взгляд на свою руку. И увидел верёвочку. Тонкую, украшенную, шелковистую верёвочку... которую только что нечаянно выдернул. Она безвольно висела между моими пальцами, как последняя нить моего достоинства, которая только что была разорвана моей же рукой. Словно в замедленном кино я поднял голову обратно к бородачу. И — бац. Никаких слов. Никаких предупреждений. Только кулак. Огромный и каменный. Он летел ко мне, как суд присяжных, как кара за все мои грехи. Горестно ухмыльнувшись в следующий момент я страстно поцеловался с ним. Он врезался в моё лицо с такой силой, будто я решил остановить им летящего с горы на велике жирдяя.. Мир разлетелся на осколки. Моё лицо сплющилось, как тесто. Я не просто упал — меня отбросило. Пролетел метра два и плюхнулся на пол, где моё тело сделало ещё парочку жалких кувырков, прежде чем остановиться. Я даже не сразу понял, что лежу. Всё кружилось, лицо пульсировало, и только одно ощущение было по-настоящему чётким — "Мне хана." Что горячее потекло на лице. Кровь. Я ещё даже толком не поднялся на ноги, как чьи-то сильные пальцы впились мне в ворот одежды. Меня схватили за шкирку, как непослушного пса, и безо всякой церемонии потащили к выходу. Пятки шаркали по полу, тело болталось, голова стучала о грудь — сопротивляться я не мог. Ни морально, ни физически. Всё, что оставалось — это ждать, куда меня волокут. И вот — дверь. Сквозняк. Свежий воздух. Холод. Ступени. Меня выкинули. Как мусор. Как ведро с помоями. Я пролетел вниз, и всё, что я успел подумать — это что падение будет жестким. Но мягкий, скрипучий снег сжалился надо мной, став холодным, но всё же милосердным одеялом. Он принял моё тело, как будто пытался заглушить боль, на которую был не готов даже алкоголь. Я попытался приподняться, и в глазах тут же вспыхнули искры. Передо мной, прямо на белоснежной поверхности, расплывалось алое пятно, смешанное с белым снегом — моё лицо превратилось в кляксу боли. И не успел я как следует вдохнуть, как за спиной хрустнул снег, и ещё один удар — сильный, безжалостный — врезался в бок. Я снова прокатился по снегу, как брошенный мешок с отбросами. — Брун, немедленно прекрати! — послышался отчаянный женский голос. Но Брун будто ослеп. Он не слышал. Или не хотел слышать. Меня вновь подняли за воротник — небрежно, грубо, как тряпичную куклу. Взгляд был затуманен, сознание едва держалось, но кулак снова нашёл моё лицо, как будто знал, где именно ударить, чтобы причинить больше боли. — Ты его убьёшь! Что ты творишь?! Со мной всё хорошо! — закричала женщина, почти срывая голос. — Это за мою жену, пьянь! — глухо прорычал он. И ещё один удар. Лицо моё больше не сопротивлялось — оно просто стало частью этого мира боли. Тело обмякло, стало беспомощным, как тряпка. — Думаешь, если тебя все жалеют, тебе всё можно?! — голос Бруна теперь не просто злился — он горел. Плавился от ярости, — Я терпел... но как ты посмел распустить свои грязные руки?! Я их тебе сломаю! Удар. Мир качнулся. Я не чувствовал ни снега, ни ветра, ни себя. Послышались быстрые шаги. Женщина подбежала. — Дурак! Да что ты творишь?! — её голос дрожал от ужаса и злости. Руки, державшие меня, внезапно ослабли, и я снова рухнул в снег. Он встретил меня, как старый друг — тихий, холодный, принимающий. Где-то сбоку происходила метушня. Слова, дыхание, шмыганье носа, снова хруст снега. Но я уже не двигался. Я был обмякшей куклой с обрезанными нитями. — Перестань, прошу... — еле слышно, почти слёзно произнесла она. Наступила тишина. Только ветер шептал где-то в вышине, а я лежал, чувствуя, как холод вползает в моё тело, добираясь до костей. Он не жалел меня, но и не бил. Он просто был рядом. Спустя приблизительно секунд пятнадцать тяжелого дыхания снова раздался голос. — Я позову, чтобы его унесли, — сказал Брун глухо, хрипло, словно раскаяние боролось с яростью. — Ты так и оставишь его?! Давай я помогу ему, — срываясь на жалость, шмыгнула женщина. — Марта, — коротко, резко произнёс Брун, как приговор. — Скажи спасибо, что я его просто не оставил на снегу и не убил. — Что ты такое говоришь?! Смотри, люди вышли из таверны, хватит уже! И правда — шум, шаги, голоски. Мы были не одни. Зрители. Отлично. Аплодисменты, прошу. — Пойдём, — бросил Брун, и шаги начали отдаляться. Я лежал. Обидно было до комка в горле. Я знал, почему это произошло. И всё равно — больно. Не только физически — глубоко, под кожей, внутри. Никто и никогда не бил меня так. Никто. Глаза сами наполнились слезами. От унижения, от боли, от всей этой абсурдной ситуации. А потом... я почувствовал, как подо мной становится влажно. Что-то тёплое. Я обмочился. То ли от страха, то ли от удара, то ли просто оттого, что лежал, беспомощный на холодном. Это было дно. Настоящее, чёртово дно. Обрыганный, избитый, обосанный... Я хотел исчезнуть. Раствориться в этом снегу, быть не человеком — пятном на белом ковре. И тут снова хруст шагов. Кто-то приближался.