Глава 1. Когда семья несчастлива

      Август, вопреки предсказаниям синоптиков-шарлатанов с их бубнами и трещотками, выдался знойным. Но на смену ему вот-вот готовился прийти сентябрь с обещанной всё теми же колдунами прохладой. Хотя, уже никто не верил гидрометеоцентру. Погода в штате Мэн никогда не славилась предсказуемостью, впрочем, как и аномальной жарой, поэтому Винтерфилд в этом месяце не оправдывал своё название.       Ближе к вечеру улочки спального района опустели, хотя ещё в начале июня в это время дети резвились на площадках рядом с небольшим заброшенным парком. На самом деле заброшенным он не был. В нём выгуливали собак, играли с детьми, но ни о каком уходе за растениями в этом уголке уже дикой природы речи не шло – у городской администрации не хватало бюджета.       В окне второго этажа одного из среднестатистических домов «американской мечты» мигала разноцветная гирлянда.       — Кара Робинсон стала его главной ошибкой, — натужено загадочно констатировал женский голос по ту сторону монитора. — Взяв себя в руки, она смогла сбежать от маньяка и выжить.       Рыжеволосая девочка лежала на пушистом розовом пледе, которым была застелена кровать, и внимала рассказу блогера с неподдельным интересом. Она то и дело ставила видео на паузу и записывала что-то неровным почерком в небольшой красный блокнот с рисунком единорога на обложке.       — Нельзя не восхищаться её стойкостью и решительностью… — всё так же чрезмерно переигрывая, говорила женщина. — Даже пережив изнасилование, она не сдалась и сохранила хладнокровие.       Пугающая история вообще никак не вписывалась в окружение. В самой что ни на есть настоящей девичьей комнатке, обклеенной обоями с единорогами, увешанной гирляндами, и с десятками, если не сотнями фигурок на полочках, такой рассказ мог показаться противоестественным. Книжные стеллажи ломились от манги и учебников, а стол, заваленный рисунками фей и ангелов, затерялся где-то среди ужасающих подробностей похищения.       — Эта история о единственной выжившей учит нас, как нужно вести себя в по-настоящему стрессовой ситуации.       Видео закончилось, и девочка тут же поспешила оставить комментарий на несколько абзацев, который больше походил на вырезку из какой-то очень серьёзной диссертации, чем на просто рядовое мнение.       Увлечённая чтением других комментариев, она даже не заметила, как в комнату пробралась угроза, от которой уже было не спастись. Неотвратимая и непобедимая, страшная в гневе и любимая во всё остальное время, мягкая, но несгибаемая мать – Синтия Блэквуд.       — Виллоу. Доротея. Блэквуд.       Родной голос мягкий, тягучий и нежный, но отчеканенные им слова таили в себе скрытую угрозу, конечно, не серьёзную, но от того не менее пугающую.       Виллоу вздрогнула и резко захлопнула ноутбук, приготовившись к длительной обороне, а затем посмотрела на часы – ровно девять часов вечера. Уже как десять минут она должна была быть в столовой и пить вечернюю порцию лавандового чая с мамой. Этой традиции женская половина семейства старалась не изменять уже много лет, но с началом подросткового периода Вилл часто начала про неё забывать.       — Мама! Почему ты не постучала? — Виллоу решила не отступать и, скрестив руки на груди, надула щёки.       На усталом лице Синтии, обрамлённым рыжими прядями волос, появилась улыбка. Во взгляде голубых глаз мелькнуло что-то едва уловимое, но настолько нежное и понимающее, что глухая оборона тут же оказалась пробита.       — Стучала, солнышко, — по-доброму усмехнулась Синтия и вышла из комнаты, обронив напоследок: — Спускайся, я уже заварила твой любимый.       Несмотря на то, что чаепития с мамой часто вылетали из головы, у Виллоу не было причин не спускаться. Девочке нравилось вечерами секретничать за спиной у отца. Тот искренне не понимал, что за тайны появляются, пока его нет дома. И, на самом деле, в них не было чего-то из ряда вон выходящего, что действительно стоило скрывать.       Поправив лямки своего любимого комбинезона, Вилл пулей спустилась в столовую, где уже ждала Синтия, сидевшая за небольшим круглым столиком у окна.       — Значит сегодня не лаванда? — воскликнула Виллоу, плюхаясь на стул.       Приятный аромат хризантемы послышался лишь спустя время, когда мама аккуратно разлила чай по чашкам с узором незабудок. До Виллоу лишь спустя несколько секунд дошло, что её любимый напиток они чаще всего пили только в двух случаях. Если нужно серьёзно поговорить или помириться.       Не то чтобы мать не уважала вкусы дочери, просто чай из хризантем казался ей по меньшей мере своеобразным.       — Солнышко, — обхватив чашку руками, миссис Блэквуд ненадолго замолчала и, будто бы не решившись что-то сказать, ляпнула наобум: — Кого убили в той истории?       — Не убили! — Виллоу тут же переключилась, позабыв о дурных мыслях. — Кара Робинсон! Хочу быть как она! Она такая крутая!       — Уже не хочешь быть единорогом? — хихикнула мать, глядя на нашивку с мифическим животным на комбинезоне, и сделала глоток чая. — Такая взрослая.       Виллоу отпила немного горячего напитка и довольно промычала что-то невнятное. На кухне их дома всегда был заварен чай, но девочка не испытывала удовольствия, распивая его в одиночестве. В компании матери всё складывалось иначе, но обычно этому мероприятию сопутствовали оживлённые разговоры и расспросы.       — Что-то случилось, ма? — отставив чашку, спросила Вилл.       Синтия, казалось, с трудом выдерживала взгляд серо-голубых глаз дочери, но в ответ на вопрос просто улыбнулась и посмотрела в окно. По дороге проехал синий пикап, в доме напротив включился свет.       — Солнышко, только не расстраивайся, хорошо? — сказала Синтия, поправляя рыжую прядь, упавшую на лицо. Миссис Блэквуд снова замешкалась. — Наверное, нам придётся пока отказаться от секции по бегу.       — Ты не сможешь возить меня? — поинтересовалась Виллоу.       Понимая, что с началом учебного года у матери прибавится дел, Вилл сделала самое логичное предположение, которое могла. Даже сейчас в конце августа Синтия почти не появлялась дома: засиживалась в школе, подготавливая материалы для учеников. Впрочем, она всегда успевала вернуться точно к девяти вечера и заварить чайные листья. Отец обычно возвращался многим позже.       — Я даже завидую тому, какой учитель английского у другого класса… — буркнула под нос Виллоу.       — Возможно я не смогу возить тебя, солнце, но дело не в этом, — Синтия не успела договорить, как вдруг Вилл перебила её:       — Ты боишься из-за этих похищений? — серьёзно спросила она, запрокидывая рыжие косички за спину.       С начала июня в небольшом по меркам близлежащих городов Винтерфилде пропало пять детей, которых так и не нашли. Многие поговаривали, что на улицах завёлся маньяк и его пора бы потравить, но полиция бездействовала. Как думала Виллоу, дело поставили на «стоп» потому, что все подростки жили в не очень хороших семьях.       В свободное время девочка изучала всю доступную информацию о пропавших. Составила даже целую схему на пробковой доске. Последними исчезнувшими числились: Мэттью и Ханна Кук. Удивительным в этом было то, что впервые пропал ребёнок младше двенадцати лет – похищенной, по мнению Виллоу, Ханне зимой стукнуло всего девять.       — И это тоже, но, если купить вторую машину, я могла бы забирать и встречать тебя каждый день, — Синтия неожиданно словно забыла о своей странной тревоге. — Куда вообще смотрит полиция? На что уходят наши налоги?       Разговор полился сам собой в привычном русле. Виллоу с матерью успела поговорить о некомпетентности правоохранительных органов, конфликте в Ираке, потенциально надвигавшемся зомби-апокалипсисе и даже возможности скорого второго пришествия.       Чай к одиннадцати вечера почти закончился: женская половина семейства не спешила опустошать чашки.       — Как думаешь, а Иисус использовал бы социальные сети? — задумчиво спросила Вилл, почёсывая пухлую щёку.       — Они от лукавого! — несерьёзно ответила миссис Блэквуд и расхохоталась.       Входная дверь с шумом открылась, обрывая живую беседу. Виллоу вскочила с места и понеслась в прихожую, позабыв обо всех приличиях.       — Папа!       Она налетела на отца как шторм и крепко обняла. Будь в её худом только вступившем в по-настоящему подростковый период тельце чуть больше силы, то кости мужчины, определённо, захрустели бы.       — Кристофер, — в странной манере поздоровалась Синтия. — Ты поздновато.       Глава семейства потрепал дочь по рыжей макушке и с трудом выбрался из объятий. От него пахло дорогим сладким парфюмом. В последние недели Виллоу удивлялась тому, как сильно изменились вкусы отца: от тяжёлых ароматов он перешёл к лёгким и воздушным. Будто бы женским.       — А почему моя маленькая негодница ещё не спит? — проигнорировав жену, Кристофер сказал это будто бы в пустоту.       — Спит! — Виллоу поспешила ретироваться и отступила к лестнице. — Я вообще твоя галлюцинация, па.       — Топай наверх, галлюцинация, — улыбнулся он и пошёл в гостиную. — И хотя бы переоденься, бродишь в комбинезоне с ланча.       Виллоу скрылась на втором этаже в хорошем расположении духа. На самом деле спать ей совсем не хотелось, а потому было решено, что ещё одно видео никому не повредит. Выключив свет и закрыв дверь, Вилл на сорок минут почти выпала из реальности, наслаждаясь рассказами о чудовищных убийствах в Японии.       После просмотра внутри взыграл голод. Идея перекусить перед сном не показалась какой-то преступной, но полагая, что родители уже спят, Виллоу так тихо, как только могла, спустилась вниз, прокралась по коридору и удивилась. На кухне горел свет.       — Прекрати, Кристофер! — угрожающе шепча, сказала Синтия, казалось, что будь у неё возможность, она бы сорвалась на крик.       — Это ты прекрати, Синтия! — рыкнул он тихо. — Ты должна была с ней поговорить!       Понимая, что родителям мешать не стоит, Виллоу уже хотела было уйти, но присущее ей искреннее и невинное любопытство взяло верх. Вообще, многие детские черты в силу воспитания всё ещё сохранялись несмотря на подростковый период.       Вилл, улыбаясь, притаилась рядом с аркой, что вела из коридора на кухню.       — Я должна была? — миссис Блэквуд возмущённо цокнула языком. — Пока ты развлекаешься с этой… девицей? — она громко хлопнула ладонью по столешнице. — От тебя воняет женскими духами! На рубашке снова следы от помады! Как бы ты собирался объясняться перед ней, если бы она заметила?       Сердце пропустило удар. Кончики тонких пальчиков Виллоу онемели, кровь разом отлила от пухлых, ещё не втянувшихся с возрастом щёк. Коварная улыбка сошла с лица почти моментально, а глаза поблекли. Мир треснул по швам, разбился на тысячи осколков в одно мгновение. Одна фраза разделила всё на «до» и «после».       — Ты должна была! — Кристофер тоже стукнул по столу. — Ты воспитала из неё чёртов тепличный цветочек со странными увлечениями, из-за тебя мы не можем поговорить с ней прямо и по-взрослому! — он рассмеялся, но тихо, едва слышимо. — Из-за тебя на нас все косятся, из-за тебя и из-за её странных увлечений глупыми детскими сказками и, Боже правый, расчленёнкой!       Слёзы покатились по лицу неумолимым градом, но Виллоу даже не всхлипнула: побоялась выдать себя. Ей было больно, до невозможности больно. Все органы словно разрывало изнутри волной обиды и негодования. Сердце колотилось с бешеной скоростью, заглушая голоса родителей.       — Ей только в начале лета исполнилось тринадцать! — парировала Синтия а затем передразнила мужа. — Какое «по-взрослому»? Или ты уже забыл, когда у нашей дочери день рождения? Тебя ведь тогда не было!       — Я работал! — ответил он. — И тогда вообще никого не было! Из-за тебя и твоего потакания её капризам и увлечениям у неё даже друзей нет!       — Конечно! И вернулся со свежими засосами на груди! — миссис Блэквуд усмехнулась и пропустила мимо ушей замечание мужа. — Я никогда не врала Виллоу, но тогда соврала, и вру уже несколько месяцев, — она на мгновение замолчала. — Большего ты от меня требовать не вправе.       — Чёрта с два, Синтия!       — Поговори с ней. Если яиц хватит, ублюдок!       Виллоу сама не поняла, как неожиданно сорвалась с места и, с шумом распахнув входную дверь, выбежала на улицу навстречу ночной прохладе. Не разбирая дороги, понеслась куда-то по улице, ведомая одним-единственным желанием – спрятаться ото всех.       Синтия выскочила на крыльцо, когда Вилл уже скрылась за припаркованными на обочине автомобилями.       — Солнышко! — закричала она надрывно. — Вернись, вернись домой, солнце!       Неугомонное сердце вот-вот и пробило бы грудную клетку, переломав рёбра в труху. Горькие слёзы не прекращали литься из слипающихся глаз, капали на оранжевый свитер под комбинезоном, оставляя мокрые следы-напоминания о слабости и трусости.       Я виновата?..       Отец никогда не говорил так о ней, настолько пренебрежительно и гадко, так откровенно грубо и злобно. Ему никогда не нравились увлечения дочери. Но он молчал и лишь недовольно бухтел вечерами, а затем сводил всё на нет, крепко обнимая Виллоу перед сном.       По душе Вилл будто полоснули тупым ножом и оставили зияющую рану: у неё не было друзей, но мама убеждала, что дети просто жестоки. Все смеялись над рисунками единорогов, над рассказами о феях, которые девочка писала ночами, над историями об убийствах и похищениях…       Рыжая сумасшедшая.       Спотыкаясь, она вспомнила о том, как называли её в школе. Отец раз за разом ходил разбираться с обидчиками, но кто бы мог знать, что он думал точно так же? Осознание этого возможно ложного, но въевшегося в мозг факта перемалывало кости. Виски болезненно пульсировали, а в голове набатом били слова отца.       Дорога всё не заканчивалась. Прошло шесть минут. Будь Вилл собой в этот момент, то порадовалась бы, что побила свой рекорд на дистанции в два километра.       Обессилев и упав перед обвитыми плющом воротами небольшого заброшенного парка, Виллоу зашипела от боли. Джинсовые штанины комбинезона порвались на коленях, а острая галька изранила кожу на руках и ногах. С трудом поднявшись, Вилл отряхнулась и поплелась вглубь парка к некогда любимой карусели.       Грязные руки неумолимо щипало: кровь капельками скапливалась на ладонях.       Шаги давались тяжело. Мысли словно кандалы с привязанным к ним цепью шаром тянули на дно странного, впервые испытанного отчаяния. Даже буллинг в школе и непринятие сверстников не огорчали так сильно. Рядом всегда была семья, но теперь она, кажется, распалась… Истёрлась в порошок как усохший осенью лист.       Казалось, выплакано всё, что можно. Глаза распухли от слёз, но ей хотелось разрыдаться ещё.       Карусель показалась перед глазами совсем скоро. Это был единорог на пружине, на котором в детстве Вилл качалась вместе с папой и мамой. Ни раз она падала с него, но всегда забиралась обратно, воображая себя великим наездником.       Виллоу хотела оседлать кобылку, но внутри что-то противно засвербело. В порыве странно вспыхнувшего гнева, она пнула глупые качели-качалку со всей силы и снова разревелась. Вилл села рядом на траву и обхватила колени руками, прижимая те к лицу.       Тупые единороги…       Чувства внутри сплелись в клубок ядовитых змей. Он противно шевелился внутри, задевая оголённые и воспалённые нервы. Но в один момент боль достигла предела. Саднящие колени и ладони, затерявшиеся на фоне шторма внутри и всепоглощающего чувства потери, дали о себе знать.       — Прости, я не хотела пинать тебя, Искорка, — обратилась она к карусели. — Просто… Потерялась…       Неестественно холодный ветерок ознаменовал скорый приход сентября. Уже через три дня должен был начаться учебный год и, видимо, синоптики не соврали в этот раз, потому что Виллоу задрожала так, словно находилась на улице морозным январем.       Что-то скрипнуло, и Вилл, вздрогнув от неожиданности, вскочила на ноги и огляделась. Качели на другом конце небольшой заросшей лужайки качались из стороны в сторону.       Просто ветер.       Странное чувство тревоги неожиданно вспыхнуло в груди чёрным солнцем, что выжгло все другие ощущения и мысли. Вокруг темно: ни один фонарь не горит и ни единой души. Только ветхие ветви деревьев трещали, и листва шелестела в вышине. Луна скрылась за небольшим облаком.       — Искорка, я пойду… — Виллоу сглотнула вязкий ком слюны в горле и застыла на месте.       За спиной послышались переламывающие опавшие сухие ветви кустарников шаги. Воспоминания о пропавших детях появились в голове сами собой, но Вилл отогнала от себя глупое наваждение. Какова вероятность?       Мама?..       Она повернулась на звук и увидела фигуру в чёрной толстовке. В следующее мгновение Виллоу уже лежала на земле, придавленная пахнущим мускусом телом.       Тревога достигла своего апогея. Мыльный пузырь из боли, нахлынувшего страха, тревоги и чувства потери лопнул в груди, обжигая едкой кислотой внутренности. Сердце вновь заколотилось, по телу волной пронеслись мурашки. Взгляд метался из стороны в сторону, но всё вокруг отчего-то стало тёмным и непроглядным.       Виллоу попыталась оттолкнуть нападавшего, но лишь упёрлась руками в грудь. Она била кулаками по рукам, плечам, пыталась пинать, но в один момент мужчина развёл её ноги своими в стороны почти до боли, а руки обхватил огромной ладонью.       Ощущение беспомощности мерзкой слизью растеклось где-то за грудиной, словно утопая в трясине, чувства, терзавшие до сего момента, стали медленно исчезать. Мысли в голове закружились бешеным ураганом.       — Отпустите меня! — взмолилась Виллоу, чувствуя, как игла впилась в шею. — Пожалуйста… отпустите…       Но в ответ ничего, только устрашающее молчание и тяжёлое дыхание, переходящее в животный рык.       Мама…       Мир начал меркнуть почти сразу и последнее, что Виллоу увидела перед тем, как заснуть: налитые кровью блестящие, будто нечеловеческие, глаза и странные силуэты вокруг.

◯ ☽ ◑ ● ◐ ❨ ◯

      Миссис Блэквуд приехала в парк к двум часам ночи вместе с мужем. Они обошли все окрестности и в последнюю очередь решили наведаться в парк. Это было последнее место, где могла прятаться их дочь.       Синтия всхлипывала, держа фонарик перед собой, и крепко сжимала руку мужа, чтобы не упасть. Ноги казались ей ватными и немощными, а руки дрожали так сильно, что свет то и дело сходил с дорожки на ближайшие кусты.       — Виллоу! — закричал Кристофер, и голос его эхом разнёсся по парку.       Когда вдвоём они добрались до карусели, Синтия уронила фонарь в траву и в ужасе прикрыла лицо руками.       — Крис… — сдавленно произнесла миссис Блэквуд и дёрнула мужа за руку.       На сиденье качели-единорога в вычерченной мелом пиктограмме лежал перемотанный бечёвкой пучок рыжих волос и какие-то внутренности, а на крупе красовалась кровавая надпись:       «Врата открыты»