Часть 24

Ночь выдалась неспокойной. Томми ворочался в своём гнезде уже третий час, перекладывая подушки, перетягивая одеяло, пихая Рольфа (тот обиженно фыркал, но не уходил), и всё равно не мог уснуть. В голову лезли мысли — обрывочные, бестолковые, как вороны Фила, когда они делили добычу. Думалось о тренировке, о пикировании, о том, как Филза смеялся над заливом. О том, как он назвал его «своим птенцом». О том, что в груди после этих слов разлилось странное тепло, от которого хотелось то ли улыбаться, то ли спрятаться под одеяло с головой. Скучно. Неправильно. Гнездо было на месте, плащ Техно пах как надо, блестяшки лежали в углу, Рольф сопел под боком. Всё как всегда. Но чего-то не хватало. Томми сел, почесал всклокоченные со сна (ага, «со сна») волосы и уставился в тёмное окно. Вороны, сидевшие на карнизе, лениво повернули головы в его сторону — мол, чего тебе, мелкий?. — Не спится, — буркнул он им. — И не спрашивайте почему. Сам не знаю. Вороны переглянулись и многозначительно каркнули. Томми показалось, что в их птичьих голосах слышалось: Так лети к нашему хозяину, дурак. Он хотел возразить — мол, с чего бы это, у меня своё гнездо, я взрослый, самостоятельный, — но тело уже натягивало сапоги, а руки заматывали плащ. Плащ Техно. Сегодня был как раз его день. — Я только проветриться, — сказал он Рольфу. — Немного полетаю и вернусь. Рольф посмотрел на него с выражением «ты врёшь даже себе, но я слишком устал, чтобы спорить», зевнул и улёгся обратно. Томми вышел на крыльцо, расправил крылья — белые с чёрными кончиками, сорочьи, уже такие родные — и взмыл в ночное небо. Лететь над спящим миром было особенным удовольствием. Всё тихо, темно, только звёзды над головой да редкие огни в окнах домов. Ветер был прохладным, но не холодным — весна вступала в свои права, и даже ночью воздух пах чем-то свежим, зелёным, живым. Томми не думал, куда летит. Крылья сами несли его на север, к знакомым снежным лесам, к штабу Антарктической империи. Он даже не удивился, когда впереди показались очертания знакомого здания с высокими башнями и флагами. Тело знало дорогу лучше головы. Он приземлился на балкон второго этажа — тот самый, что выходил из спальни Фила. Дверь была приоткрыта (серьёзно? Ангел Смерти не закрывает дверь на ночь? Хотя... кто в здравом уме полезет грабить Ангела Смерти?), и Томми бесшумно скользнул внутрь. В комнате было тепло и темно. Пахло перьями, старыми книгами, чаем и чем-то ещё — тем самым запахом, который сорочьи инстинкты Томми определяли как «безопасность». Филза спал на широкой кровати, раскинувшись на спине. Его огромные чёрные крылья свисали с краёв, как два гигантских одеяла, и тихо подрагивали во сне. Шляпа лежала на тумбочке — блестяшки на ленте тускло мерцали в лунном свете. Томми постоял секунду, раздумывая. Вообще-то, он собирался просто... проверить. Убедиться, что всё в порядке. И сразу обратно. Но кровать выглядела такой мягкой. И запах был таким правильным. И Филза дышал так ровно и спокойно, что у Томми сами собой начали слипаться глаза. — Только на минутку, — прошептал он сам себе. — Буквально полежу рядом и улечу. Никто даже не узнает. Он стянул сапоги, забрался на кровать с другой стороны — там, где не лежали крылья, — и осторожно, стараясь не разбудить Фила, устроился рядом. Подушка пахла Филом. Прохладная, мягкая, идеальная. Томми уткнулся в неё щекой, обхватил руками и довольно выдохнул. Вот. Вот чего не хватало в его гнезде. Этого запаха. Этого тепла. Этого чувства, что ты не один. Он закрыл глаза. Планировал полежать пять минут — и обратно. Честно. Проснулся он от того, что что-то большое, тёплое и невероятно мягкое накрыло его сверху. Томми приоткрыл один глаз. Над ним распростёрлось чёрное крыло — огромное, с металлическим отливом, заботливо укрывающее его, как навес для птенца. Перья тихо шелестели, создавая уютный кокон, отрезающий от остального мира. Филза не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Томми с тёплой, чуть сонной улыбкой. — Прилетел, — сказал он негромко. Не вопрос — утверждение. — Я... — Томми замялся, пытаясь придумать достойное оправдание. — У меня гнездо неправильно пахло. И Рольф храпел. И вороны каркали. И вообще, я не специально. Ноги сами принесли. — Крылья, — поправил Филза. — Что? — Крылья принесли. Не ноги. — Неважно, — буркнул Томми, утыкаясь обратно в подушку. — Ты не злишься? — С чего бы? — Филза пожал плечами, и его крыло чуть сместилось, устраиваясь удобнее. — Птенцы всегда возвращаются в гнездо. Особенно по ночам. Особенно когда им неспокойно. — Я не птенец, — пробормотал Томми в подушку, но прозвучало это неубедительно даже для него самого. — Конечно, нет, — легко согласился Филза. — Ты — дух хаоса, который прилетает ко мне среди ночи, ворует мою подушку и спит под моим крылом. Абсолютно взрослое и самостоятельное поведение. Томми хотел возразить, но тёплое крыло над головой, убаюкивающий запах и мягкая подушка сделали своё дело. Глаза снова начали слипаться. — Только на эту ночь, — пробормотал он. — Завтра улечу. И не говори Техно. Он будет ревновать. — Не скажу, — пообещал Филза. — Спи, птенец. И Томми уснул. Если бы Филза знал, во что превратится эта ночь, он, возможно, подумал бы дважды, прежде чем пускать сорочьего птенца в свою постель. Томми во сне имел наглость ворочаться. Много. Очень много. И при этом не просыпаться. Сначала он перевернулся на спину, раскинув руки и ноги, как морская звезда, и чуть не смахнул Фила крылом (своим, сорочьим, которое во сне вылезло из-под контроля). Филза едва успел пригнуть голову. Потом Томми повернулся на правый бок, поджал колени к груди и уткнулся лбом в плечо Фила. Тот замер, боясь пошевелиться, но Томми уже перекатился на левый бок, закинув ногу на... в общем, на Фила. Тяжёлую ногу. В сапоге. (Когда он успел надеть сапог обратно?!) Филза аккуратно снял сапог и отложил в сторону. Томми что-то недовольно пробормотал во сне, перевернулся ещё раз, и теперь его ноги лежали на подушке, а голова — где-то в районе колен Фила. — Ты издеваешься, — прошептал Филза в темноту. Томми, разумеется, не ответил. Он сладко причмокнул во сне, перевернулся в очередной раз и, наконец, нашёл идеальную позу: в обнимку с подушкой, зажатой между рук и прижатой к щеке, и с одеялом, скомканным где-то в ногах. Его крылья — белые с чёрными кончиками — расслабленно раскинулись, перья тихо подрагивали в такт дыханию. Он выглядел... умиротворённым. Домашним. Как птенец, который наконец нашёл правильное гнездо. Филза смотрел на него несколько долгих секунд. Потом вздохнул, поправил крыло, снова накрывая им беспокойного гостя, и закрыл глаза. Утром он проснулся от того, что кто-то нагло стащил с него одеяло. — Томми. — Ммм? — Одеяло. — Моё. — Оно было моим, когда я засыпал. — Теперь моё. Сорочьи законы. Нашёл — значит, моё. Филза открыл глаза. Томми сидел на краю кровати, закутанный в одеяло, как в кокон, и с самым невинным видом жевал печенье. Печенье Фила. Из тумбочки Фила. — Ты ещё и печенье украл, — констатировал Филза. — Не украл, а взял с твоего молчаливого согласия, — поправил Томми с набитым ртом. — Ты спал — значит, был не против. — Я спал, потому что ты меня вымотал своими ночными кульбитами. Ты хоть помнишь, что вытворял? Томми задумался. — Смутно. Кажется, мне было очень удобно. — Тебе было удобно. Ты лежал ногами на подушке, а головой — у меня в ногах. — Идеальная поза, — кивнул Томми. — Жаль, не помню. Филза потёр переносицу, но губы его предательски дёргались в улыбке. — В следующий раз, когда решишь прилететь среди ночи, предупреди. Я хотя бы сапоги спрячу. — В следующий раз? — Томми прищурился. — Ты так уверен, что будет следующий раз? — Птенцы всегда возвращаются, — Филза пожал плечами. — Тем более, если в гнезде есть печенье. Томми фыркнул, доел печенье, выпутался из одеяла (кое-как, с третьей попытки) и направился к балкону. На пороге обернулся. — Спасибо, — сказал он тихо. — За... ну, ты понял. — Понял, — Филза кивнул. — Лети уже. И Техно не говори. Он точно будет ревновать. — Не скажу, — пообещал Томми и выпрыгнул с балкона, расправляя крылья. Филза проводил его взглядом — белую точку с чёрными кончиками, стремительно удаляющуюся в сторону восходящего солнца, — и улыбнулся. Вороны за окном одобрительно каркнули. Кажется, у него теперь был ночной посетитель. Наглый. Хаотичный. Ворующий печенье и одеяла. И, пожалуй, это было лучшее, что случалось с его сном за последние несколько столетий.