Часть 25

Томми честно собирался спать дома. Правда. Он даже гнездо переделал — переложил подушки, добавил новую блестяшку (старую пуговицу с мундира Люка, которую тот "потерял"), укутался в плащ Техно и закрыл глаза с твёрдым намерением проспать до утра. Проснулся он на полпути к Антарктической империи. Точнее, не проснулся — осознал. Где-то на грани сна и бодрствования он почувствовал ветер в перьях, холод ночного воздуха и знакомый запах снега. Крылья работали сами, неся его на север, а сорочьи инстинкты в голове довольно мурлыкали: Правильно. Туда. К гнезду. К теплу. К своему. — Вы предатели, — пробормотал Томми собственным крыльям. — Я вас не контролирую. Вы меня контролируете. Крылья в ответ сделали изящный вираж и уверенно направились к знакомому балкону. Дверь снова была приоткрыта. Томми даже не стал возмущаться — просто скользнул внутрь, скинул сапоги (на этот раз сразу, наученный горьким опытом) и направился к кровати. Филза спал на боку, лицом к стене, и его крылья были сложены за спиной. Шляпа, как всегда, лежала на тумбочке, и Томми на секунду замер, борясь с желанием её украсть. Нет. Он сюда не за этим. Наверное. Он забрался на кровать, устроился рядом с Филом — на этот раз ближе, чем в прошлую ночь, — и закрыл глаза. Пахло правильно. Тепло. Уютно. Птенцово. — Опять прилетел, — раздался сонный голос Фила. — Не прилетел, — буркнул Томми в подушку. — Меня крылья похитили. Я жертва. — Жертва сорочьих инстинктов, — хмыкнул Филза, не открывая глаз. — Спи, жертва. И Томми уснул. Если прошлая ночь была хаотичной, то эта вошла в историю как «ночь, когда Томми перепутал Фила с мебелью». Сначала всё было относительно мирно. Томми спал на боку, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в плечо Фила. Тот даже успел подумать: Может, сегодня обойдётся без кульбитов. Зря. Где-то глубокой ночью Томми начал двигаться. Медленно, как сонный кот, он переполз с плеча Фила на его грудь, устроился там, поджал колени и довольно вздохнул. Филза проснулся от того, что на нём лежал подросток. Не метафорически — буквально. Грудь Фила стала матрасом, живот — подушкой, а сам Филза — живым насестом. — Томми, — прошептал он. — Ты на мне. Томми не ответил. Он сладко причмокнул во сне, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и закинул руку Филу на шею, будто обнимая большую плюшевую игрушку. Его сорочьи крылья — белые с чёрными кончиками — расслабленно раскинулись в стороны, накрывая их обоих, как второе одеяло. Филза лежал, боясь дышать. Не потому что было тяжело — Томми весил как перышко, в прямом и переносном смысле. А потому что... это было странно. Трогательно. И абсолютно неожиданно. Он прожил тысячи лет. Его боялись, уважали, ненавидели, обожали. Но никто — никогда — не забирался на него во сне, как на дерево. Никто не считал его настолько... безопасным. — Птенец, — прошептал он в темноту, и в его голосе было что-то, чего он сам не ожидал. — Мой несносный птенец. Томми во сне что-то пробормотал — кажется, «блин, убери крыло, я сплю», хотя крыло было его собственное, — и уткнулся лицом в шею Фила. Его дыхание было тёплым и размеренным, а сердце билось где-то в районе груди Фила — быстро, по-птичьи. Филза осторожно, стараясь не разбудить, поднял руку и положил на спину Томми, придерживая. Не потому что тот мог упасть — сорочьи когти (когда они успели появиться?!) уже вцепились в его рубашку мёртвой хваткой. Просто... так было правильно. Он закрыл глаза и снова уснул — с живым, тёплым, наглым птенцом на груди. Утром Томми проснулся от того, что кто-то смотрел на него. Он открыл глаза и обнаружил, что лежит на Филе. На Филе. Сверху. Как на матрасе. Его щека была прижата к чужой груди, руки обнимали чужую шею, а собственные крылья накрывали их обоих, как пуховое одеяло. Филза не спал. Он лежал, придерживая Томми одной рукой за спину, и смотрел на него с выражением лица «я прожил тысячи лет, но такое вижу впервые». — Доброе утро, — сказал Филза. — Удобно? Томми моргнул. Посмотрел вниз. На свои руки, обнимающие Фила. На свои когти, вцепившиеся в его рубашку. На свои крылья, распластанные по всей кровати. — Я... — начал он. — Это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — Что я залез на тебя во сне, как на дерево. — Именно это я и думаю. — Тогда это то, что ты думаешь, — признал Томми. — Но я не виноват. Это крылья. И инстинкты. И вообще, ты тёплый. Филза приподнял бровь. — Я тёплый. — Да. Как... как грелка. С перьями. Очень удобно. — Я — Ангел Смерти. Меня боятся целые миры. А ты используешь меня как грелку. — У каждого свои таланты, — Томми пожал плечами, насколько это было возможно в его положении. — У тебя — быть страшным. У меня — находить самые удобные места для сна. Не завидуй. Филза смотрел на него ещё секунду. Потом его губы дрогнули, и он рассмеялся — тихо, хрипло со сна, но искренне. — Ты невозможен, — сказал он, отсмеявшись. — Абсолютно невозможен. — Я знаю, — Томми наконец отцепил когти от его рубашки (на ткани остались маленькие дырочки — ой) и скатился на свою половину кровати. — Но ты всё равно меня терпишь. — Терплю, — согласился Филза. — Даже больше, чем терплю. Томми замер, делая вид, что очень занят распутыванием перьев. — Это как? — спросил он, не поднимая глаз. — Как семью, — просто сказал Филза. — Семью терпят, даже когда она забирается на тебя среди ночи и рвёт рубашку когтями. Томми почувствовал, как уши начинают гореть. Сорочьи инстинкты в голове радостно завопили: СЕМЬЯ! МЫ СЕМЬЯ! УКРАДИ У НЕГО ШЛЯПУ В ЧЕСТЬ ЭТОГО! — Я не специально рвал рубашку, — буркнул он. — Когти сами. — Знаю. Поэтому не злюсь. Повисла пауза. Томми ковырял перо, Филза смотрел в потолок. За окном вороны начинали утреннюю перекличку. — Сегодня ночью опять прилетишь? — спросил Филза будничным тоном, как будто спрашивал, будет ли Томми чай. — Я... — Томми замялся. — Вообще-то, я не планировал. Но крылья, сам понимаешь... — Понимаю, — Филза кивнул. — Тогда я оставлю дверь открытой. И рубашку надену попрочнее. — И печенье на тумбочку положи, — добавил Томми, уже нахально улыбаясь. — Для ночного перекуса. — И печенье, — согласился Филза. — Всё для удобства ночного гостя. Томми поднялся, натянул сапоги (на этот раз оба, без приключений) и направился к балкону. На пороге обернулся. — Фил. — Ммм? — Ты правда не против? Что я... вот так. Ночью. Без спроса. Филза сел на кровати, глядя на него. Утренний свет падал на его лицо, и Томми вдруг подумал, что он совсем не выглядит как древний Ангел Смерти. Просто как уставший, но довольный мужчина с растрёпанными волосами и в мятой рубашке. — Томми, — сказал он. — Птенцы не спрашивают разрешения вернуться в гнездо. Они просто возвращаются. И правильное гнездо всегда их принимает. Томми сглотнул ком в горле. — Ладно, — сказал он. — Тогда... до ночи. — До ночи, птенец. Томми выпрыгнул с балкона, расправил крылья и полетел домой — к Рольфу, к гнезду, к дневным делам. Но всю дорогу он улыбался, а сорочьи инстинкты в голове пели хором: Гнездо. Семья. Правильно. Наше. Вечером он снова соберётся «просто полетать». И снова окажется у знакомого балкона. И снова заберётся в кровать к Филу. И, возможно, опять залезет на него во сне — потому что инстинкты, потому что тепло, потому что так правильно. А Филза будет ждать. С открытой дверью. С печеньем на тумбочке. С рубашкой попрочнее. Потому что правильное гнездо всегда принимает своих птенцов. Даже если они наглые. Даже если они рвут рубашки когтями. Даже если они забираются на тебя во сне, как на дерево. Особенно тогда.