Часть 32

Томми открыл глаза в теле двенадцатилетнего себя. Это было странно. Он уже привык к своему пятнадцатилетнему телу, к крыльям за спиной, к шрамам, к татуировке феникса, которая грела спину в холодные ночи. А теперь он снова был мелким — руки тоньше, плечи уже, голос выше. И никакой магии Майнкрафта. Найтмер предупредил об этом заранее: Твои блоки, инвентарь и способности Дэми здесь не работают. Это другой тип реальности. Придётся пользоваться местной магией. Не благодари. — Вот же рогатая сволочь, — пробормотал Томми, садясь на кровати и оглядывая комнату. Комната была... обычной. Детской. Плакаты на стенах, письменный стол, пара книг, которые явно никто не читал. Типичная спальня двенадцатилетнего пацана из магловской семьи. Его «родители» в этой вселенной — Томми ещё не встречался с ними, но чувствовал отголоски воспоминаний этого тела — были обычными людьми. Не магами. Они понятия не имели, что их сын — волшебник. Собственно, они и сам Томми понятия не имели. До вчерашнего вечера. Вчера вечером в их дверь постучали. Точнее, не постучали — вежливо, но настойчиво позвонили. На пороге стоял мужчина в строгом костюме, с бородой и усталыми глазами, представившийся сотрудником «Отдела по работе с несовершеннолетними ведунами». Родители Томми сначала приняли его за мошенника. Потом — за сектанта. Потом — за сумасшедшего. А потом он показал им заклинание. Мать чуть не упала в обморок. Отец схватился за сердце. А Томми — настоящий Томми, который только что осознал себя в этом теле, — сидел на диване с видом «я ничего не понимаю, но мне уже интересно». Беседа длилась два часа. Родителям объяснили, что их сын — ведун, что он обязан получить магическое образование, что они могут отказаться от младшей школы, но средняя школа обязательна, и если они откажутся, ребёнка всё равно заберут. В письме, которое им вручили, значилось: «Государственное бюджетное образовательное учреждение основного магического образования Российская школа ведовства Колдовстворец». Родители, всё ещё пребывающие в шоке, подписали согласие на младшую школу. А потом наступило 31 августа. И вот теперь Томми стоял на опушке леса — ближайшего леса, в пятнадцати минутах от дома, — с рюкзаком за плечами и абсолютным непониманием, что делать дальше. Родители мялись рядом. Мать всхлипывала. Отец держал её за плечи. — Ты... ты точно хочешь? — спросила мать в десятый раз. — Мам, — Томми вздохнул. — Меня, вообще-то, магия ждёт. Настоящая. Это круче, чем школа с углублённым изучением математики. — Но ты же... ты же ребёнок! Как ты там один? — Я не один, — Томми улыбнулся. — Там ещё куча таких же детей. И преподаватели. И вообще, это обязательно. Помнишь дяденьку в костюме? Который чуть не разнёс нам вазу? Вот. У меня нет выбора. Но я правда хочу. Это было почти честно. Он правда хотел. Не из-за магии — магии у него и в своём мире хватало. А из чистого любопытства. Новый мир. Новая школа. Новые правила. И никакой войны, никаких петель, никаких богов, которые хотят тебя убить. Просто школа. Просто учёба. Просто жизнь. — Ладно, — выдохнул отец. — Иди. И... пиши. Или как там у вас, магов, связь работает? — Разберусь, — пообещал Томми, хотя понятия не имел, как работает связь в этом мире. Он обнял родителей — быстро, пока мать не разревелась окончательно, — и шагнул в лес. Сначала ничего не происходило. Просто лес. Деревья, трава, солнце сквозь листву. Томми шёл по тропинке, оглядываясь по сторонам, и думал, что, возможно, его разыграли. Может, никакого Колдовстворца нет. Может, это всё шутка Найтмера. А потом лес изменился. Тропинка исчезла. Деревья стали выше, гуще, их ветви сплетались над головой, закрывая небо. Солнце померкло, сменившись зеленоватым полумраком. Томми остановился, прислушался. Тишина. Ни пения птиц, ни шума ветра. Только его собственное дыхание. — Ну, — сказал он вслух, — по крайней мере, не скучно. Он шёл дальше. Время потеряло смысл — он не знал, прошло десять минут или час. Лес становился всё гуще, всё темнее, всё более... чужим. Кусты цеплялись за одежду. Корни вылезали из-под земли, будто пытаясь его поймать. Где-то вдалеке раздался странный звук — не то вой, не то пение. А потом деревья расступились. Перед ним возвышались Ворота. Огромные, каменные, покрытые древней резьбой, от которой веяло такой силой, что у Томми перехватило дыхание. За воротами, в скале, темнел проход, освещённый факелами. И у входа, скрестив руки на груди, стояла женщина. — О, — сказал Томми. — Привет. Я Томми. Я, кажется, на школу вашу записался. Женщина приподняла бровь. — Ты не нервничаешь, — заметила она. — Я нервничаю, — возразил Томми. — Просто у меня это не очень заметно. Внутри всё дрожит. Честно. — Верю, — она усмехнулась. — Проходи. Ты не первый и не последний. Он прошёл. Горная колыбель оказалась огромным залом в глубине горы, заполненным детьми. Их были сотни — триста, четыреста, Томми не считал. Кто-то сидел на каменных скамьях, прижимая к себе рюкзаки. Кто-то плакал, уткнувшись в колени. Кто-то возбуждённо переговаривался с соседями. Кто-то просто молчал, глядя в одну точку. Томми выбрал место у стены, сел, вытянул ноги и прикрыл глаза. Он уже понял, что процесс займёт время — работники Подземного Двора продолжали приводить детей группами, успокаивали испуганных, отвечали на вопросы знающих. Рядом с ним плюхнулся мальчишка с растрёпанными тёмными волосами и веснушками. — Ты откуда? — спросил он без предисловий. — Из Подмосковья, — ответил Томми. — А ты? — Из Сибири. Меня Егор зовут. А тебя? — Томми. — Странное имя. — Ага, — Томми улыбнулся. — Мне его родители дали. Им виднее. Егор хмыкнул и, кажется, хотел спросить что-то ещё, но в этот момент в зале погасли факелы. Точнее, не погасли — их свет сменился мягким, приглушённым сиянием. Дети затихли. На возвышении в центре зала появилась фигура — высокая женщина в строгом платье, с серебряными волосами и глазами, которые, казалось, видели всё. — Добрый вечер, — произнесла она, и её голос разнёсся по залу без всякого усилия. — Меня зовут Хозяйка Медной Горы. Завтра вы станете учениками Колдовстворца. А сегодня — отдыхайте. Ешьте. Спите. Завтра будет долгий день. И всё. Никаких длинных речей. Никакого пафоса. Томми это оценил. — Кратко и по делу, — пробормотал он Егору. — Мне нравится. Егор нервно кивнул. Утром их подняли затемно. Томми, не выспавшийся и зевающий, поплёлся вместе с остальными детьми вверх по Восточному Спуску — бесконечной лестнице, ведущей на Школьные ярусы. Гранатовый зал, где проходила линейка, оказался огромным помещением с красными каменными стенами и высоким сводчатым потолком. Дети выстроились рядами. Преподаватели сидели на возвышении, и Томми с любопытством их разглядывал. Хозяйка Медной Горы произнесла приветственную речь — короткую, но тёплую. Представила завучей отделений. Слово взял председатель КГУ — серьёзный парень с нашивками на мантии. Потом пятиклассников проводили живым коридором — старшие ученики стояли по обе стороны, хлопали, кричали напутствия. Томми шагал в этом коридоре и чувствовал странное тепло в груди. Его приветствовали. Его принимали. Без вопросов, без условий. Просто потому что он теперь свой. А потом началось Испытание Поиском. Их привели на Нижние Поля, в Подземный Двор, на Малахитовый этаж. Там, в центре зала, возвышалась огромная каменная арка — Каменный цветок. Хозяйка Медной Горы объяснила задачу: пройти через арку, оказаться на острове Ольхон, найти Алатырь-камень за двенадцать часов. Камень сам определит, на какое отделение ты попадёшь. — А если не найду? — шёпотом спросил Егор, стоявший рядом с Томми. — Видимо, останешься на Байкале навсегда, — мрачно пошутил Томми. — Шучу. Найдёшь. Все находят. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Просто верю. Они проходили через арку парами. Когда подошла очередь Томми, он выдохнул, расправил плечи и шагнул вперёд. Мир моргнул. Остров Ольхон был прекрасен. Скалистые берега, зелёные холмы, бескрайняя гладь Байкала, сверкающая на солнце. Томми стоял на каменистом пляже, ветер трепал волосы, а вдалеке, на холме, что-то мерцало — мягким, тёплым светом. — Ну, — сказал Томми сам себе, — камень, значит. Алатырь. Надеюсь, ты не очень далеко. Он пошёл на свет. Путь занял несколько часов. Остров был большим, тропы — запутанными. Пару раз Томми казалось, что он заблудился. Пару раз он садился на камни и просто смотрел на воду, думая о том, что Байкал — это чертовски красиво. Пару раз он встречал других детей — кто-то шёл уверенно, кто-то плакал, кто-то просто сидел и ждал неизвестно чего. А потом он вышел к пещере. Она была небольшой, скрытой за густыми кустами. Внутри, на каменном постаменте, лежал камень. Алатырь. Он был не таким, каким его представлял Томми — не огромным сверкающим алмазом, а простым, гладким, серым камнем, от которого исходило ровное, спокойное тепло. Томми подошёл ближе. Протянул руку. Коснулся. И камень заговорил. Не голосом — образами. Томми увидел себя. Свои мысли, свои желания, свои страхи. Свою лень и меланхолию. Свою любовь к хаосу — но не к разрушению, а к веселью, к свободе, к полёту. Своё нежелание никому вредить. Свою потребность в тепле, в безопасности, в доме. Камень смотрел в него — и принимал. Перед глазами Томми вспыхнули цвета: зелёный, жёлтый. Лето. Ветер. Тепло. И он понял, ещё до того, как камень отпустил его, куда попадёт. — Дажбог, — прошептал он. — Ну да. Логично. Мир моргнул снова, и он оказался на Нижних Полях, в окружении других детей, таких же ошеломлённых и взъерошенных. Завучи уже ждали их — чтобы развести по отделениям, по общежитиям, по новым домам. Общежитие Дажбога располагалось на самом низу Школьных ярусов, вокруг Подземного озера. Томми, когда ему это сказали, ожидал увидеть мрачное подземелье. Сырое, тёмное, с плесенью по углам. Реальность оказалась совершенно иной. Первый этаж представлял собой огромную круглую гостиную с медово-оранжевым освещением. Десятки диванов, кресел, пуфов. Низкие столики для учёбы. Камин в центре — хотя здесь никогда не было по-настоящему холодно. Стены украшали гобелены с летними пейзажами: поля, залитые солнцем, дубовые рощи, бескрайние луга. Откуда-то тянуло свежим ветром — хотя они находились глубоко под горой. — Это... — начал Томми, оглядываясь по сторонам. — Предмет зависти всех остальных отделений, — закончил за него староста — высокая девушка с зелёной нашивкой на мантии, которая вела их группу. — Да, знаю. Привыкайте. Вы теперь дажбожцы. У нас лучше всех. Томми хмыкнул и пошёл исследовать общежитие дальше. Коридоры расходились от гостиной лучами. В каждом коридоре — пять-шесть комнат, один общий туалет на десять кабинок, душевая. Коридоры у самой гостиной имели преимущество: окна из комнат выходили прямо на Подземное озеро. Комната Томми оказалась как раз в таком коридоре. Среднего размера, на двоих. Две кровати — одна обычная, одна двухъярусная. Шкафы для вещей. Никаких рабочих столов — заниматься либо внизу, в гостиной, либо на кровати. Окно выходило прямо на толщу воды, и в зеленоватом свете Подземного озера плавали какие-то тени — не то рыбы, не то кто-то ещё. — Русалки, — сказал Егор (они попали в одну комнату), заглядывая в окно. — Говорят, с ними можно болтать. — Серьёзно? — Томми оживился. — О чём? — Обо всём. Они любят сплетничать. — Отлично, — Томми улыбнулся. — Значит, будем в курсе всех школьных секретов. Первый учебный день начался с лекции о Колдовстворце. Им выдали расписание, школьную форму (зелёные и жёлтые тона — цвета Дажбога), магический перстень и увесистую стопку учебников. Томми пролистал «Введение в ведические искусства» и с удивлением обнаружил, что понимает почти всё. Видимо, знание языка передалось ему от местного Томми вместе с телом. На первом уроке — «Введение в магические искусства» — преподаватель, невысокий мужчина с седыми висками, рассказывал об основах магии. Томми слушал вполуха, разглядывая одноклассников. Дети были разные. Кто-то уже явно знал о магии от родителей-магов и держался уверенно. Кто-то, как он сам, был из простецов и смотрел на всё с круглыми глазами. — В Колдовстворце, — говорил преподаватель, — в отличие от некоторых западных школ, мы изучаем как светлую, так и тёмную магию. Не потому, что мы злые. А потому, что только зная обе стороны силы, можно по-настоящему защитить себя и своих близких. Томми мысленно поставил плюсик Колдовстворцу. Разумный подход. К концу дня он уже успел обзавестись парой знакомых, перекинуться шутками с русалками через окно (те действительно оказались жуткими сплетницами и уже знали, кто из преподавателей с кем в ссоре), и понять, что учёба здесь будет... интересной. Особенно когда он увидел список преподавателей. Первый урок трансфигурации и трансгрессии вёл не кто иной, как Василиса Микулишна. Она оказалась невысокой женщиной с редкими розовыми глазами — такими, что комната будто светлела, когда она смотрела в твою сторону. Строгая осанка, аккуратно уложенные волосы, мантия без единой складки. И взгляд. Такой взгляд, от которого хотелось немедленно сесть прямо, убрать локти со стола и перестать дышать слишком громко. — Трансфигурация, — начала она, обводя класс взглядом, — это не просто превращение одного предмета в другой. Это искусство. Точность. Дисциплина. Если вы думаете, что сможете превратить спичку в иголку, просто взмахнув палочкой, — вы ошибаетесь. Вас ждёт разочарование. И много работы. Томми, который всю прошлую жизнь превращал блоки в оружие и обратно, слушал с интересом. Здесь магия была другой. Более тонкой. Более... сложной. Это интриговало. — Начнём с простого, — продолжала Василиса Микулишна, взмахом палочки раздавая каждому по небольшому куску дерева. — Превратите это в карандаш. У вас есть двадцать минут. Томми уставился на свой кусок дерева. Кусок дерева уставился на него. — Ну, — пробормотал он, доставая палочку, — поехали. Через двадцать минут у него получилось что-то, отдалённо напоминающее карандаш. Кривоватый, с сучковатой текстурой, но с грифелем внутри. Василиса Микулишна, проходя мимо, остановилась и приподняла бровь. — Для первого раза неплохо, — сказала она. — Но осанка. Сядьте прямо, Томми. Магия не любит сутулых. Томми выпрямился, как по линейке. — Так точно. Василиса Микулишна чуть дрогнула уголком губ — то ли улыбнулась, то ли нет, — и прошла дальше. После трансфигурации у них был урок вокала и театрального искусства. Томми, когда увидел это в расписании, чуть не рассмеялся. Вокал? Серьёзно? В его мире он орал в бою и распугивал врагов, но петь? Никогда. Однако, войдя в класс, он резко передумал. Преподавателем оказался Кот Баюн. Огромный. Пушистый. С янтарными глазами и голосом, от которого мурашки бежали по спине. Он возлежал на бархатной подушке, небрежно перебирая лапой бусы на шее, и выглядел так, будто весь мир должен быть ему благодарен за то, что он вообще согласился здесь находиться. — Добрый день, дети, — произнёс он, и его голос прокатился по классу, как тёплая волна. — Меня зовут Баюн. Я буду учить вас петь и играть. Не потому, что мне это нужно — мне, поверьте, не нужно ничего. А потому, что вам это нужно. Вокал развивает магический голос. А магический голос, дети, — это сила. С его помощью можно усыпить врага, убедить друга, очаровать толпу или... — он зевнул, показывая внушительные клыки, — просто хорошо провести время. Томми слушал, затаив дыхание. Кот-людоед в прошлом. Кот, которому семьсот шестьдесят пять лет. Кот, который пережил столько, что хватило бы на десяток жизней. И он сидит здесь, в бинтах и бусах, и учит детей петь. — Вопрос, — сказал Томми, поднимая руку, прежде чем подумал. Баюн лениво повернул голову в его сторону. — Да? — Это правда, что вы были знакомы с Булгаковым? В классе повисла тишина. Баюн прищурился. Его хвост дёрнулся — раз, другой. — С Булгаковым, — повторил он, и в его голосе послышалось что-то похожее на интерес. — С Михаилом Афанасьевичем? Допустим. А почему ты спрашиваешь? — Ну, — Томми пожал плечами, стараясь выглядеть невозмутимо, — есть теория, что Бегемота он списал с вас. Чёрный кот, огромный, с магическими способностями, любит эпатаж... — Эпатаж, — Баюн, казалось, попробовал слово на вкус. — Хорошее слово. Эпатаж. Да, я знал Михаила. Мы... выпивали вместе. Много выпивали. Иногда он записывал то, что я говорил. Иногда я говорил то, что он записывал. Это были смутные времена. — Так это правда?! — не выдержал кто-то с задней парты. — Правда — понятие растяжимое, — философски заметил Баюн. — А теперь, дети, давайте петь. И да, Томми, — он снова посмотрел на него, — я помню тот случай, когда он уронил рукопись в камин, и мне пришлось её доставать. Хвост обгорел. Было больно. С него станция метро. С меня — ничего. Нечестно. Томми не знал, шутит Баюн или говорит серьёзно. Но, кажется, ему нравился этот преподаватель. На следующий день их ждал урок истории магии, всемирной истории и обществознания. Владислав Цепеш. Дракула. Три тысячи шестьсот пятьдесят семь лет. Когда Томми услышал эту цифру, он сначала не поверил. Но, войдя в класс и увидев преподавателя, поверил сразу. Дракула был высок, бледен, с красными глазами, которые, казалось, видели всё — и тебя, и твоих предков до седьмого колена, и твои мысли, которые ты сам ещё не додумал. Одет он был в строгий костюм — ни плаща, ни клыков напоказ. Клыки, впрочем, всё равно были заметны, когда он говорил. — История, — начал он низким, глубоким голосом, — это не список дат. Это список ошибок. Которые повторяются. Снова. И снова. И снова. — Он обвёл класс взглядом. — Моя задача — сделать так, чтобы вы не повторили мои. Урок прошёл в тишине. Не потому, что было страшно. А потому, что было интересно. Дракула рассказывал о древних войнах магов, о падении Константинополя, о крестовых походах, о том, как маги прятались от инквизиции, — и всё это было не сухими фактами, а живыми историями. Как будто он сам там был. Что, учитывая его возраст, было вполне вероятно. После урока Томми задержался. — Профессор Цепеш, можно вопрос? Дракула, собиравший бумаги со стола, поднял голову. — Слушаю. — Я... — Томми замялся. — Вы сказали, что похоронили семью. Что пишете письма жене. Я понимаю, это личное. Но... разве нельзя связаться с ними через спиритический сеанс? Доску Уиджи? Что-то такое? Дракула замер. Его красные глаза уставились на Томми с выражением, которое тот не смог расшифровать. — Ты думаешь, я не пробовал? — тихо спросил он. — За три тысячи лет я пробовал всё. Спиритические сеансы. Доски. Некромантию. Призывания. Я даже к самому Кощею обращался. — Он усмехнулся — криво, горько. — Мёртвые не всегда отвечают, Томми. Иногда они просто уходят. И никакая магия не может их вернуть. Он помолчал. — Но спасибо. За вопрос. Редко кто из учеников решается спросить о таком. Томми кивнул, чувствуя, как в груди разливается странная тяжесть. Он хотел что-то добавить, но Дракула уже отвернулся к окну, и было ясно, что разговор окончен. По мере того, как недели шли, Томми привыкал к школе. Он побывал на уроке некромагии у Кощея Бессмертного — и был поражён тем, как спокойно и ровно тот говорил о смерти. Кощей не повышал голоса, не запугивал, не строил из себя великого тёмного мага. Он просто объяснял, как умершие влияют на живых, как успокоить неприкаянную душу, как защитить себя от гнева предков. И Томми, никогда не боявшийся смерти (он слишком часто с ней встречался), слушал с интересом. Он заходил в библиотеку — невероятную, огромную, с книгами на всех языках и всех эпох. Говорили, что это Кощей собрал её за свою долгую жизнь. Томми верил. На защите он познакомился с Водяным — Даниилом Водным, наставником Стихии Воды. Тот оказался спокойным, улыбчивым мужчиной с голубыми оттенками кожи и добрыми глазами. Когда-то, как рассказывали старшекурсники, он утонул, спасая ребёнка, и вода дала ему второй шанс. Теперь он повелевал русалками и мавками — и, по слухам, собирал коллекцию красивых минералов. — Правда, что вам можно дать красивый камешек, чтобы вы прикрыли перед другими учителями? — спросил Томми как-то на перемене. Водяной моргнул. — Кто тебе сказал? — Русалки, — честно ответил Томми. — Сплетницы, — пробормотал Водяной, но без злости. — Но да. Если камешек действительно красивый и ты действительно не натворил ничего ужасного — могу и прикрыть. — Запомню, — ухмыльнулся Томми. Зельеварение, целительство и магловедение вела Баба Яга. Ядвига Ягевна. Пятьсот двадцать четыре года. Когда Томми впервые вошёл в её класс, он ожидал увидеть страшную старуху с костяной ногой. А увидел спокойную, рассудительную женщину с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу, и глазами, которые смотрели на мир с древней, спокойной мудростью. Она ходила босиком. Всегда. И иногда, когда думала, что её никто не слышит, перешёптывалась сама с собой — или с кем-то, кого никто не видел. Её кот Барсик, странное существо с крыльями, постоянно сидел где-нибудь на шкафу и таращился на учеников. — Это мой кот, — сказала Ядвига Ягевна на первом уроке, заметив, как ученики косятся на Барсика. — Он свалился с дерева мне на голову. Больше я ничего о нём не знаю. Томми поднял руку. — Да, Томми? — Я однажды свалился с обрыва на голову своему лучшему другу и назвал его хреновым табуретом. В классе прыснули. Ядвига Ягевна приподняла бровь — но, кажется, её глаза смеялись. — И как он отреагировал? — Сначала офигел. Потом стал моим другом. Мы до сих пор дружим. — Значит, падения с неба — неплохой способ заводить друзей, — заметила Баба Яга. — Запомню. Ученики её любили. За строгость, за мудрость, за травяной чай с мёдом, которым она поила тех, кто задерживался после уроков. За то, что одним взглядом могла успокоить самого буйного ученика. За то, что за спиной её называли матушкой — ласково, уважительно, по-домашнему. И за то, что она не боялась говорить о древнеславянских обрядах, о связи с природой, о том, что магия — это не пафосные заклинания, а умение слушать мир. Вторая неделя принесла новые знакомства с преподавателями. Снежная Королева — Ингрид Снежная, преподаватель криомагии и рунологии, — оказалась совсем не холодной. Она любила детей, говорила мягко, носила корону не из тщеславия, а просто потому что привыкла. Вырастила Кая и Герду, которые теперь путешествовали. Иногда, в особенно морозные дни, она выводила учеников на замёрзшее Подземное озеро — просто гулять, дышать свежим воздухом, слушать тишину. Леший — Владислав Лесов, наставник Стихии Земли, — был огромным, добрым и бесконечно терпеливым. Его уроки травологии, садоводства и скотоводства Томми полюбил сразу. В теплицах и оранжереях пахло землёй и зеленью. Леший ходил между рядами растений, рассказывал о целебных свойствах трав, делал ягодные настойки (старшекурсники шептались, что он гонит отличную медовуху), и относился к ученикам любого возраста как к малым детям. К своим детям. К тем, кого нужно оберегать и учить. Но когда один из учеников нагрубил ему и сказал что-то неуважительное о школе, Леший изменился. Он не кричал. Не наказывал. Просто посмотрел — и наглец побледнел и начал извиняться раньше, чем Леший открыл рот. — Лес бывает жутким и опасным, — тихо сказал он потом, когда ученик убежал. — Я это знаю. Поэтому я здесь. Чтобы вы знали, как в нём выжить. Томми это запомнил. Но были и те, с кем Томми чувствовал себя... неуютно. На уроке тёмных чар их встретил Великий Полоз. Дементий Полозов. Тысяча двести пятьдесят три года. Змеиные глаза за чёрными очками. Голос — глубокий, красивый, обволакивающий. Когда он говорил, хотелось слушать. Когда он смотрел — хотелось спрятаться. — Тёмные чары, — произнёс он, и класс затих, — это не зло. Это инструмент. Опасный. Как нож. Ножом можно отрезать хлеб, а можно перерезать горло. Всё зависит от того, кто держит рукоять. Он обвёл класс взглядом — и на мгновение задержался на Томми. Томми выдержал взгляд. Не отвёл. Полоз чуть приподнял бровь. — Вы будете изучать тёмные чары. Не чтобы использовать. Чтобы понимать. Чтобы защищаться. Чтобы знать, с чем имеете дело. — Он сделал паузу. — И, возможно, чтобы однажды принять решение. Трудное решение. Которое потребует от вас... силы. Томми чувствовал, что этот преподаватель опасен. По-настоящему. Не как враг — как тот, кто всегда ищет выгоду. Кто говорит правду, но так, что она обжигает. Кто не скрывает своего пренебрежения к «светлым» ученикам. Кто одинок так давно, что перестал верить в доброту. Томми решил держаться от него на расстоянии. Вежливо. Аккуратно. Но на расстоянии. Одним из любимых уроков Томми стали полёты. Их вёл Змей Горыныч — Артур Григорьевич. Две тысячи семьсот тридцать пять лет. Три головы, каждая из которых, кажется, имела свой характер. Огромные крылья. Куча шрамов. И абсолютное, безоговорочное обожание со стороны учеников. — Полёт — это свобода! — объявил он на первом уроке, раскинув руки так широко, что чуть не сбил одного из учеников хвостом. — Кто сказал, что маги не летают? Летают! Ещё как! Просто нужно знать, как правильно упасть! Томми, который в своей реальности летал на собственных крыльях, смотрел на метлы с лёгким скепсисом. Но, попробовав, понял, что это по-своему весело. — Ты уже летал раньше? — спросил Горыныч, наблюдая за тем, как Томми легко поднимается в воздух. — Немного, — уклончиво ответил Томми. — Немного, — повторил Горыныч, и одна из его голов подмигнула. — Ладно. Не хочешь — не говори. Но если захочешь попробовать что-то посложнее — обращайся. Я видел сотни летунов, но у тебя... чутьё. Это редкость. Томми улыбнулся и сделал в воздухе петлю. Горыныч одобрительно присвистнул. К середине семестра Томми окончательно освоился. Он сплетничал с русалками, которые рассказали ему, что Полоз и Марья Моревна на дух друг друга не выносят. Что Кот Баюн однажды уснул на люстре в Гранатовом зале и проспал там три дня, пока его не сняли. Что Леший делает лучшую медовуху в школе, но никому не даёт рецепт. Что Дракула уже двести лет не пробовал настоящей крови и пьёт заменитель, предпочитая ему вино. Он учился. Варил зелья с Бабой Ягой, слушал лекции Дракулы, пел с Баюном, летал с Горынычем. Он привык к зелёно-жёлтой форме Дажбога, к Подземному озеру за окном, к тёплому свету гостиной по вечерам. И однажды, сидя на подоконнике и глядя на проплывающих мимо русалок, он подумал: «А ведь это лучшее, что со мной случалось. Школа. Друзья. Учителя, которые не пытаются меня убить. И магия, которая не требует умирать». Он не знал, сколько продлится эта история. Вернётся ли он в свой мир. Что будет дальше. Но сейчас, в этом моменте, он был счастлив.