Часть 57

Вечер был тихим, что для этого города означало лишь затишье перед очередной вспышкой. Томми-Хаос сидел на краю крыши, свесив ноги над пропастью неоновых огней и тёмных переулков, и лениво жевал яблоко. Его красная толстовка — та самая, с наглой пчелой, показывающей средний палец, — ярким пятном выделялась на фоне серого неба. Ветер трепал светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона, но ему было плевать. Он был в своей стихии. В этом мире он решил зваться Мессией. Не потому, что собирался кого-то спасать — боже упаси, — а потому что ирония казалась ему восхитительной. Спаситель, который пришёл не спасать, а развлекаться. Красиво. Внизу, в одной из квартир многоэтажки напротив, горел тусклый свет. Там жил местный Томми — тот самый, который когда-то был Красным Хаосом, а теперь торчал в кафе Сэма, смотрел документалки про уток и отчаянно делал вид, что у него всё в порядке. Хаос-Томми навещал его регулярно, и каждый раз это было маленькое представление. Сегодня он появился, как обычно, без приглашения. Просто спрыгнул с крыши, зацепился за пожарную лестницу и постучал в окно пятого этажа, болтаясь на одной руке. Местный Томми открыл не сразу — пришлось постучать ещё три раза, пока за стеклом не показалось заспанное, раздражённое лицо. — Ты опять, — констатировал местный Томми, распахивая окно. — У меня вообще-то выходной. — У тебя каждый день выходной, — парировал Хаос-Томми, запрыгивая внутрь и отряхивая с толстовки невидимую пыль. — Я тут подумал: Башня Героев выглядит слишком скучно. Серая, белая, спиральная. Ей не хватает цвета. А ещё у них там Шлатт, и я слышал, он тот ещё козёл. Давай устроим фейерверк! Он высыпал на пол кучу ТНТ. Местный Томми уставился на динамитные шашки с выражением лица человека, который уже ничему не удивляется, но всё ещё надеется, что это розыгрыш. — Ты хочешь взорвать Башню Героев? — Нет! Я хочу устроить фейерверк ИЗ Башни Героев. Это разные вещи. Взрывать — это вандализм. А фейерверк — это искусство. Ты со мной или будешь дальше смотреть свои документалки про уток? Через час они уже стояли на крыше соседнего здания, глядя, как над Башней Героев расцветают огненные цветы. Шлатт, судя по доносившимся крикам, был в ярости. Хаос-Томми хохотал, а местный Томми — впервые за несколько недель — позволил себе улыбнуться. — Знаешь, — сказал Хаос-Томми, откидываясь на спину и глядя в небо, — так тебе сколько там? Шестнадцать? В этой жизни мне пятнадцать, но с учётом того, что на Dream SMP я умер в девятнадцать, плюс жизнь Киры — это двадцать три года, плюс ещё три года Колдовстворца и моя нынешняя жизнь… — Он задумчиво почесал подбородок. — Капец, мне же шестьдесят лет. Это же не будет считаться как совращение несовершеннолетнего, если сейчас мне пятнадцать? Местный Томми медленно повернул голову и уставился на него. Выражение его лица было бесценно — смесь ужаса, недоверия и твёрдого решения никогда не задавать уточняющих вопросов. — Ты больной, — только и сказал он. — Я хаос, — поправил его Хаос-Томми. — Это другое. Но ты не ответил. Совращение малолетнего или нет? — Я не собираюсь это обсуждать. — Значит, считается. Ладно, буду иметь в виду. Дни в этом мире текли легко. Хаос-Томми ввязывался в драки с героями и злодеями — просто так, из любви к искусству. Облил Ангела Смерти водой из ведра, когда тот слишком пафосно расправил крылья на крыше. В морду Кровавого Бога кинул горсть золотых слитков — тот поймал один на рефлексе, уставился на него, а потом, к удивлению Томми, хмыкнул и убрал слиток в карман. Ранбу и Таббо он пугал по приколу — выпрыгивал из тёмных углов, хохотал, когда они взвизгивали, и исчезал прежде, чем они успевали опомниться. Угонял машину из отряда — просто чтобы прокатиться с ветерком. Кинул в фонтан Лас-Невадаса яйцо призыва русалки. Реакция Квакити, который в этот момент сидел на скамейке с шаурмой, была бесценна: он уставился на появившуюся в фонтане русалку, перевёл взгляд на свои руки, снова на русалку и медленно, очень медленно отложил шаурму в сторону. — Это что, блин, за хрень? — спросил он пустоту. Хаос-Томми, сидя на крыше, ржал так, что чуть не свалился вниз. А ещё он веселился на вечеринках — просто врывался без приглашения, танцевал, как безумный, и исчезал, прихватив с собой что-нибудь на память. И заклеивал плакаты розыска голой задницей Шлатта. Эту идею он честно стянул из Pinterest — распечатал изображение, вырезал и аккуратно приклеил поверх физиономии Шлатта на каждом плакате, который висел в радиусе трёх кварталов. Утром город проснулся и увидел, что Шлатт разыскивается не как герой, а как обладатель выдающейся задницы. Газеты писали об этом две недели. Он использовал весь свой арсенал. Инвентарь, оружие, акробатику — всё, чему научился за годы. Пиздил всех, кто попадался под руку, и прослыл местным сумасшедшим, на которого охотились все. Герои, злодеи, линчеватели — у каждого была причина хотеть с ним поквитаться. Ему это нравилось. А ещё он навещал местного Томми, когда тот впадал в депрессию. Приходил, садился на край дивана и начинал закидывать его едой — морковкой, яблоками, картошкой. Всё это летело в местного Томми с меткостью питчера. — На, жри, — говорил он, запуская очередное яблоко. — Это лучше, чем глотать сопли и жалеть себя. — Я не жалею себя! — возмущался местный Томми, ловя яблоко рефлекторно. — Ага, конечно. Ты лежишь на диване пятый час подряд, смотришь в потолок и игнорируешь мир. Это либо депрессия, либо ты умер и не заметил. В любом случае, яблоко полезно. И морковка. В ней витамины. Местный Томми смотрел на яблоко в своей руке. Потом на Хаос-Томми. Потом снова на яблоко. — Откуда у тебя столько еды? — У меня инвентарь. Я всегда готов к апокалипсису. Или к пикнику. Зависит от настроения. — Хаос-Томми откусил от своего яблока. — Слушай, я понимаю, что у тебя всё плохо. Но ты не один, понял? У тебя есть я. А я, поверь, могу быть очень навязчивым. Местный Томми молчал. Потом медленно откусил от яблока. — Оно кислое. — Зато полезное. Жри давай. Ночь выдалась тихая и ясная, какими они бывают только после долгого снегопада. Томми стоял на крыше семиэтажного здания, уперев руки в бока и глядя на огни города. Луна висела высоко, снег искрился в её свете, а где-то внизу, в переулке, только что закончился разговор. Хаос-Томми слышал его от начала до конца: надтреснутый голос местного Томми, игривый тон Сирены, шорох шагов, когда злодей исчез. — Ну и цирк, — пробормотал он себе под нос, доставая из инвентаря яблоко и с хрустом откусывая. — Сначала спасаешь его от Дрима, потом он спасает тебя от смерти в переулке. У вас там что, клуб взаимопомощи? Местный Томми внизу, шатаясь, побрёл к выходу из переулка, держась за стену. Хаос-Томми проводил его взглядом, прикидывая, стоит ли спускаться прямо сейчас или лучше подождать до квартиры. Квартира — это уютнее. И там есть диван, на который можно плюхнуться. Он спрыгнул с крыши, приземлился на пожарную лестницу и через минуту уже стучал в знакомое окно пятого этажа. Местный Томми, который только-только успел скинуть куртку и прислониться к стене в коридоре, устало повернул голову. — Ты опять, — констатировал он без всякого выражения. — Я опять, — радостно согласился Хаос-Томми, влезая в окно. — Смотрю, ты сегодня геройствовал? Спас Сирену, получил в ответ «услугу». Красиво. Эффектно. Глупо. — Отвали, — вяло огрызнулся местный Томми, проходя в гостиную и падая на диван. Хаос-Томми проследовал за ним, уселся на подлокотник и достал ещё одно яблоко. — На, жри, — он кинул яблоко в сторону дивана. Местный Томми поймал его чисто на рефлексе и уставился на фрукт так, будто тот был ядовитым. — Это лучше, чем глотать сопли и жалеть себя. Ты, кстати, выглядишь как дерьмо. — Я знаю, — буркнул местный Томми, но яблоко всё-таки укусил. Хаос-Томми удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку дивана. В комнате было темно, только луна светила в окно. Где-то за стеной гудел холодильник. — Слушай, — сказал он через минуту, — я тут подумал. Ты потерял всё, да? Дрим тебя бросил, способности заблокированы, герои охотятся, злодеи тоже. А ты всё равно лезешь в это дерьмо. Почему? Местный Томми долго молчал. Потом тихо ответил: — Потому что я не могу по-другому. — Ага, — Хаос-Томми покивал. — Значит, ты ищешь смысл. Типа, если спасёшь кого-то ещё, если поможешь, если будешь полезным — может, всё вернётся? Может, Дрим передумает? — Заткнись, — процедил местный Томми, но в его голосе не было настоящей злости. — Я не заткнусь, — спокойно ответил Хаос-Томми. — Я для этого здесь. Чтобы напоминать тебе, что ты идиот. Но идиот, который всё ещё жив. А это уже что-то. Он спрыгнул с подлокотника, потянулся и направился к окну. — Ладно, я пойду. У меня там ещё одно дело. Надо закинуть кое-что в фонтан Лас-Невадаса. И, может, навестить одного розового придурка с золотыми слитками. Давно его не бесил. — Ты неисправим, — сказал местный Томми, но уголок его губ дрогнул. — Это мой бренд, — ответил Хаос-Томми и выпрыгнул в ночь. Оставшись один, местный Томми посмотрел на яблоко в своей руке, потом на окно, за которым исчез странный гость. Ему всё ещё было больно. Ему всё ещё было одиноко. Но, наверное, чуть-чуть меньше, чем час назад. И это, решил он, уже кое-что. Утро выдалось паршивым. Местный Томми стоял на кухне, обеими руками обхватив кружку с остывшим кофе, и смотрел в стену. Он не спал. Вообще. Всю ночь он пролежал на диване, глядя в потолок и прокручивая в голове события последних дней. Разговор с Квакити. Ссора с Таббо и Ранбу. Техно, который приехал за ним среди ночи. Уилбур, который сидел с ним на крыльце и говорил странные, пугающие, тёплые вещи. А до этого — Сирена в переулке, кровь на асфальте, сломанная рука. Дрим, который молчал уже два месяца. Подавитель силы на запястье — серебристый, тёплый, неразрушимый. Он пытался его снять. Ножом. Зубами. Отвёрткой. Ничего не работало. Браслет сидел как влитой, и каждый раз, когда Томми смотрел на него, он чувствовал себя так, будто его заперли в собственном теле. — Доброе утро, — раздался голос от окна. Местный Томми дёрнулся, чуть не выронив кружку. На подоконнике, свесив ноги наружу, сидел Хаос-Томми — в своей красной толстовке, с рюкзаком за спиной и довольной, до безобразия довольной рожей. — Я через дверь пробовал, но ты не открывал, — сообщил он, спрыгивая на пол. — Пришлось лезть через окно. Ты знаешь, что у тебя замок сломан? Я его ещё в прошлый раз сломал, но ты, кажется, не заметил. — Что тебе нужно? — хрипло спросил местный Томми. У него не было сил на препирательства. Хаос-Томми оглядел его с ног до головы — помятую футболку, гипс на левой руке, тёмные круги под глазами, — и цокнул языком. — Ты выглядишь как дерьмо, — констатировал он. — Но это ничего. Я тут подумал. Ты уже вторую неделю ходишь с этой хреновиной на руке, — он ткнул пальцем в подавитель, — а она тебе явно мешает. Я видел твои царапины. Ты пытался её снять и не смог. А я могу. Местный Томми устало посмотрел на него. — Ты? Каким образом? Вместо ответа Хаос-Томми сунул руку в инвентарь — воздух перед ним пошёл рябью, замерцал знакомыми пикселями, — и вытащил незеритовый топор. Древко легло в ладонь, лезвие тускло блеснуло в утреннем свете. — Вот этим, — сказал он, кладя топор на кухонный стол. Лезвие глухо стукнуло о дерево. — Это незерит. Чистый. Из моего мира. Он режет всё, включая зачарованные предметы. Твой браслет — магическая хрень, но магия Майнкрафта работает по другим законам. Если аккуратно ударить вот сюда, — он провёл пальцем по краю подавителя на своём запястье, показывая, — то можно расколоть его, не повредив руку. Ну, почти не повредив. Местный Томми уставился на топор, потом на Хаос-Томми, потом снова на топор. — Ты хочешь отрубить мне руку? — Я хочу снять с тебя браслет. Для этого нужно зафиксировать руку, прицелиться и ударить точно по шву. У меня есть зелье регенерации на случай, если что-то пойдёт не так. И ещё одно — от боли. Но больно будет в любом случае, так что готовься. — Ты сумасшедший, — сказал местный Томми. — Я знаю, — радостно согласился Хаос-Томми. — Но я сумасшедший с незеритовым топором и опытом разрубания зачарованных предметов. А ты — сумасшедший, который два месяца живёт без способностей и сходит с ума от бездействия. По-моему, идеальная комбинация. Давай руку. Закатывай рукав. Сейчас будем рубить твой ошейник. Местный Томми колебался. Он смотрел на топор — настоящий, тяжёлый, с идеально заточенным лезвием. Потом на Хаос-Томми, который стоял, уперев руки в бока, и ухмылялся так, будто предлагал не ампутацию, а весёлый аттракцион. Потом на браслет — серебристый, гладкий, тёплый от его собственного тепла. Он ненавидел его. Он хотел от него избавиться. — Ладно, — сказал он, ставя кружку на стол. — Что нужно делать? — Для начала — убери гипс, — деловито сказал Хаос-Томми, берясь за топорище. — Потом положи руку на стол, вот сюда, где разделочная доска. Я прицелюсь по шву. Ты закроешь глаза и постараешься не дёргаться. Если всё получится, браслет расколется, а ты останешься с рукой. Местный Томми стащил гипс, морщась от боли в ещё не до конца заживших костях, и вытянул руку на стол. Хаос-Томми пристроился рядом, прицелился, прищурился и одним точным ударом обрушил лезвие на подавитель. Раздался звон. Браслет треснул, но не раскололся. Хаос-Томми выругался сквозь зубы, поправил лезвие и ударил снова — на этот раз сильнее. Подавитель разлетелся на куски, осыпавшись на стол серебристой пылью. Местный Томми вскрикнул, схватившись за запястье — по руке пробежала волна боли, а следом, почти мгновенно, волна чего-то другого. Знакомого. Давно забытого. Сила. Его сила. Она возвращалась — медленно, неуверенно, как кровь в онемевшую конечность. Он почувствовал, как воздух вокруг него дрогнул, как реальность на мгновение пошла рябью. — Ну вот, — удовлетворённо сказал Хаос-Томми, откладывая топор. — А ты боялся. Рука на месте? Пальцы шевелятся? Отлично. Теперь давай сюда, у меня есть зелье регенерации. И да, — он протянул ему пузырёк с розовой жидкостью, — добро пожаловать обратно в мир способностей. Надеюсь, ты готов, потому что теперь всё станет ещё веселее. Местный Томми взял зелье дрожащей рукой, сделал глоток и почувствовал, как боль уходит, а вместе с ней — пустота, которая жила в нём два месяца. Он снова мог. Снова был собой. И это было страшно, и радостно, и совершенно невыносимо. А Хаос-Томми уже стоял у окна, закидывая топор обратно в инвентарь. — Ладно, я пойду, — сказал он. — У тебя тут теперь много дел. Например, разобраться с Дримом. И с Шлаттом. И с Уилбуром, который, кстати, реально странный, но, кажется, тебя обожает. И да — когда соберёшься что-нибудь взрывать, зови. У меня ещё много ТНТ. Он выпрыгнул в окно, и только ветер качнул занавеску. Местный Томми остался на кухне один. Он посмотрел на свою руку — на запястье, где больше не было браслета, только красный след от удара, который уже затягивался под действием зелья. Он сжал и разжал пальцы. Реальность вокруг него отозвалась лёгкой рябью. Он вернулся. И где-то в глубине души он знал, что теперь всё изменится — всё. Но это было потом. А сейчас он просто стоял на кухне, смотрел на рассыпавшиеся осколки подавителя и чувствовал, как в груди, впервые за два месяца, разгорается что-то похожее на надежду.