Часть 60

Утро началось с того, что Хаул просунул голову в дверь гостиной и объявил: — Я никуда не иду. — Ты уже это говорил, — отозвалась Софи, не отрываясь от шитья. — Раз десять. — И скажу ещё раз. Я не пойду во дворец. Салиман хочет заставить меня служить. Она использует клятву, которую я дал, когда был её учеником. Если я появлюсь там, она меня подчинит. Или лишит магии. Или и то, и другое. — Он прошёлся по комнате, взмахнув плащом. — Поэтому я посылаю тебя. Софи наконец подняла голову. — Меня? И кем я должна представиться? — Моей матерью. Скажешь, что я никчёмный, трусливый, ни на что не годный волшебник. Что я даже посуду сам помыть не могу. Что от меня никакого проку королю. Салиман послушает мать. Наверное. — Ты хочешь, чтобы я пошла во дворец, — медленно произнесла Софи, — и публично унизила тебя перед самой могущественной волшебницей королевства. — Именно! Софи вздохнула. За дни, проведённые в замке, она привыкла к тому, что Хаул порой вёл себя как капризный ребёнок, но сегодня он превзошёл самого себя. Она уже собиралась ответить что-то язвительное, когда из кухни донёсся голос Томми: — Я с ней пойду. Хаул резко обернулся. Томми стоял в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. На нём сегодня была всё та же белая кофта, заправленная в тёмно-коричневые штаны, тёмно-зелёный шарф, небрежно обёрнутый вокруг шеи, и привычный набор украшений: ожерелья из камешков, браслеты, деревянная подвеска со спиральной руной и кулон-звезда на цепочке. Волосы он завязал в низкий хвост, и несколько светлых прядей выбились из причёски, падая на лицо. — Ты? — Хаул приподнял бровь. — Зачем? — Для поддержки, — Томми пожал плечами. — И для прикрытия. Если Софи — твоя мать, то я могу быть, скажем, двоюродным братом. По отцовской линии. Троюродным. Никто не будет проверять. Мы даже похожи — оба светловолосые, оба высокие, оба с характером. Скажем, что я приехал из провинции поддержать тётушку в трудную минуту. — Мы не похожи, — возразил Хаул. — Похожи, — хором сказали Софи и Кальцифер. Кальцифер, раздувшись от важности, добавил: — Особенно когда вы оба злитесь. У вас одинаково дёргается глаз. — У меня не дёргается глаз! — Дёргается, — подтвердил Томми. — Я видел. Вчера, когда Маркл случайно пролил чернила на твой плащ. Дважды. Хаул открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он понял, что проигрывает этот спор. К тому же, идея отправить с Софи кого-то ещё — пусть даже этого странного путешественника с его «бохо» и пельменями — была не такой уж плохой. Если что-то пойдёт не так, у Софи будет поддержка. А если всё пойдёт совсем не так, Томми, кажется, умел выкручиваться из любых ситуаций. — Ладно, — сдался он. — Идите. Но если Салиман спросит, где я... — Скажем, что ты трус и лентяй, — перебила Софи. — ...скажите, что я очень занят, — закончил Хаул с достоинством. Путь до дворца был долгим. Софи надела своё лучшее платье, которое всё равно выглядело скромно по сравнению с тем, что носила знать, и закуталась в тёплую шаль — в теле старухи она мёрзла, хотя на улице было тепло. Томми шёл рядом, засунув руки в карманы, и молча разглядывал окрестности. Где-то далеко, на востоке, поднимались столбы дыма — война приближалась, и даже здесь, на мирной равнине, это чувствовалось. У ближе к площади к ним присоединилась Ведьма Пустоши. Она возникла словно из ниоткуда — точнее, из роскошного паланкина, который несли магические существа. Томми с интересом оглядел её: статная, властная, но с какой-то хищной, неестественной грацией, выдававшей тёмную магию, на которой держалась её молодость. — Ты идёшь к Салиман, — заявила она Софи. — Я тоже. Пойдём вместе. — Зачем тебе Салиман? — спросила Софи, насторожившись. — Это не твоё дело, старуха, — отрезала Ведьма. Потом перевела взгляд на Томми. — А это кто? — Двоюродный брат Хаула, — ответил Томми прежде, чем Софи успела открыть рот. — По отцовской линии. Троюродный. Зовите меня Томми. Ведьма Пустоши долго смотрела на него, потом на Софи, потом снова на Томми, и издала звук, похожий на сдавленный смех. — У Хаула нет кузенов, — сказала она. — Я знаю его семью. У него вообще никого нет. — Значит, я — новоприобретённый кузен, — не моргнув глазом, ответил Томми. — Семья — это не всегда кровь. Иногда это просто люди, которые живут в твоём замке и готовят тебе подгоревшие пельмени. Ведьма Пустоши ещё раз оглядела его, но комментировать не стала. Вместо этого она забралась обратно в паланкин, и процессия двинулась дальше — Ведьма в носилках, Софи и Томми пешком. У дворцовых ворот их встретила магия. Как только паланкин Ведьмы пересёк невидимую черту, слуги, нёсшие его, застыли. Магические чары, наложенные на ворота, лишили их способности двигаться. Ведьме пришлось выбираться наружу самой, и Томми заметил, с какой злобой она смотрит на дворец — в этом взгляде было не только раздражение, но и страх. К ним подбежала маленькая собачка — Хин, шпион мадам Салиман. Софи наклонилась к ней: — Хаул, ты? Ты превратился в пса? Собачка завиляла хвостом. Софи, приняв это за подтверждение, вздохнула и подхватила Хина на руки — пёс оказался неожиданно тяжёлым. — Ты думаешь, это Хаул? — с сомнением спросил Томми, глядя на пса. — А кто ещё? Он же волшебник. Может превращаться в кого угодно. — Может, — согласился Томми. — Но стал бы он превращаться в собаку, которая весит как мешок картошки? — Ты его плохо знаешь, — вздохнула Софи. И они начали подниматься. Лестница была огромной. Томми видел много лестниц в своей жизни — в Колдовстворце, в Хогвартсе, в Башне Героев, — но эта поражала воображение. Каменные ступени уходили круто вверх, теряясь в дымке, и по бокам не было никаких перил. Только камень. Только ступени. Только бесконечный подъём. Софи тащила Хина, который с каждой ступенью становился всё тяжелее. Ведьма Пустоши карабкалась следом, и на глазах у Томми с ней происходила странная метаморфоза. Искусственная молодость, которую она поддерживала магией, начала таять. Кожа обвисала, дыхание становилось хриплым, спина сгибалась. К середине лестницы она уже выглядела как дряхлая, потная, задыхающаяся старуха — почти такая же, как Софи, только лишённая её достоинства. — Помоги мне, — прохрипела она, протягивая руку к Софи. — Нет, — ответила Софи, даже не обернувшись. И продолжила подниматься. Томми, который с его пятнадцатилетним телом и годами тренировок мог бы взбежать по этой лестнице, не запыхавшись, намеренно замедлял шаг, чтобы не обгонять Софи. Он шёл чуть позади неё и с интересом наблюдал за происходящим. Слуги дворца, стоявшие вдоль лестницы, не двигались — им было запрещено помогать гостям. Это было частью какого-то странного дворцового этикета, который Томми мысленно заклеймил как «идиотизм». — Знаешь, — сказал он Софи, когда они преодолели примерно половину подъёма, — я видел много странных обычаев. В одной школе меня заставляли ходить босиком по лесу, чтобы «почувствовать землю». В другой — слушать тишину на замёрзшем озере. Но заставлять старух карабкаться по лестнице без помощи — это новый уровень. — Это дворец, — ответила Софи, тяжело дыша. — Здесь всё по-другому. — Здесь всё глупо, — поправил Томми. — Но красиво. Этого не отнять. Наконец они добрались до верхней площадки. Перед ними открылся вход в покои мадам Салиман — и зрелище было захватывающим. Дворец Салиман напоминал скорее оранжерею, чем тронный зал. Огромное пространство было залито светом, проникающим сквозь стеклянный потолок. Повсюду росли живые растения — цветы, кустарники, даже небольшие деревья в кадках. Воздух был тёплым и влажным, пахло землёй, зелёными листьями и едва уловимым ароматом благовоний. Стеклянные стены открывали вид на ухоженный сад, а дальше, за садом, смутно угадывались очертания города и дым на горизонте. В центре зала, в окружении магической атмосферы, которая ощущалась почти физически — лёгкое покалывание на коже, запах озона, — восседала мадам Салиман. Она была пожилой, величественной, с седыми волосами, уложенными в безупречную причёску, и холодными глазами, которые, казалось, видели всё. Её платье было тёмно-бардовым, с серебряной вышивкой, и сидело на ней так, как сидит одежда только на тех, кто никогда не сутулится. Когда Софи и Томми вошли, Салиман приветствовала их с подчёркнутой вежливостью. — Миссис Пендрагон, — произнесла она, и её голос был спокойным, как гладь озера в безветренный день. — Я рада, что вы приняли моё приглашение . — Благодарю, — ответила Софи, чуть запнувшись. Она всё ещё играла роль матери Хаула, и это давалось ей непросто. — Вот такой вот сынок у меня. Посылает вместо себя мать — боюсь, не будет от него проку Его Величеству. Салиман внимательно посмотрела на неё, потом перевела взгляд на Томми. — А это?.. — Мой племянник, — быстро сказала Софи. — Двоюродный брат Хаула. Приехал поддержать меня. Томми вежливо поклонился. Не слишком низко — ровно настолько, чтобы не выглядеть ни подобострастным, ни дерзким. Салиман несколько секунд изучала его — он чувствовал, как её магия касается его ауры, проверяя, сканируя, — а потом, кажется, потеряла интерес. Томми не был волшебником в том смысле, в каком она понимала это слово, и его энергия, смешанная из разных источников, была для неё нечитаемой. — Что ж, — сказала Салиман, возвращаясь к Софи. — Мне жаль это слышать. Хаул был моим последним и самым талантливым учеником. Я надеялась, что он станет моим преемником. Но увы... — она вздохнула. — После того, как демон украл его сердце, он бросил меня и стал использовать магию только в эгоистичных целях. — Демон украл его сердце? — переспросила Софи, и в её голосе прозвучала тревога. — Да, — подтвердила Салиман. — И если он не одумается, он закончит так же, как Ведьма Пустоши. В этот момент в зал ввели саму Ведьму. Она выглядела ужасно. Магическая сила, которая ещё недавно поддерживала её молодость, была полностью истощена. Перед ними стояла дряхлая, сгорбленная старуха с трясущимися руками и потерянным взглядом. Она смотрела вокруг, будто не понимала, где находится, и что-то тихо бормотала себе под нос. — Вот что ждёт Хаула, — произнесла Салиман, и её голос был холоден, как лёд. — Если он откажется служить королю, его сила будет отнята. Так же, как и у неё. Софи молчала. Томми стоял чуть позади неё, скрестив руки на груди, и на его лице ничего нельзя было прочесть. Но внутри у него всё кипело. — А что насчёт тебя? — тихо спросил он, и Салиман перевела взгляд на него. — Ты отнимаешь магию у тех, кто тебе не подчиняется. Это очень удобно. Но это не делает тебя правой. Салиман прищурилась. — Ты дерзок, — заметила она. — Я честен, — ответил Томми. — Это разные вещи. Но тут его перебила Софи. Она больше не могла сдерживаться. Она шагнула вперёд, и её голос зазвенел, как натянутая струна: — Хаул не такой! Он не закончит, как она! Вы не знаете его! Вы говорите о нём так, будто он — просто инструмент, который можно использовать или сломать. Но он — человек! Он боится, он ошибается, он ведёт себя как ребёнок, но у него доброе сердце! И я не позволю вам его уничтожить! В этот момент произошло чудо. С лица Софи сошли морщины, спина выпрямилась, волосы заблестели. Проклятие Ведьмы Пустоши, превратившее её в старуху, отступило — не насовсем, но на эти несколько мгновений она снова стала молодой. Потому что она забыла о себе. Потому что она думала только о Хауле. Потому что любовь и смелость оказались сильнее чар. Салиман смотрела на неё с интересом, смешанным с удивлением. — Матушка, — произнесла она, и в её голосе прозвучала насмешка, — да вы просто влюблены в Хаула. Софи покраснела, но не отвела взгляд. — Неважно, Хаул не придёт! На улице раздался шум мотора и в саду начал кто-то садиться. — Он придёт, я нашла его слабое место. В оранжерею вошёл мужчина ритмичной походкой, с выразительными по мнению Томми, рыжими усами. — Ваше Величество. — Приветствую. Как у нас дела? — Всё идёт по плану, — кивнула мадам Сулиман. — Надоели эти совещания, решил развеяться, полетать немного. — Чудесно, чудесно, — пока они болтают, есть ли шанс свалить? — А это кто такие? — забудьте. — Это мать черадея Хаула и его двоюродный брат. Король издал протяжное «о» и встал напротив Софи, та быстро сделала лёгкий поклон. Томми вежливо кивнул. — Спасибо за визит. Но я не собираюсь выигрывать войну с помощью магии. Правда, мой дворец защищает от бомб волшебство мадам Салиман. Зато они падают на город вокруг дворца. Колдовство — забавная штука! Да, Салиман? — Вы как всегда правы, ваше величество. Дальше происходило, то что Томми назвал неудачным стечением обстоятельств, Хаула в обличие короля аж перекосило. Томми на некоторое время выпал из реальности заняв себя сканированием растений. Никто не против, если он возьмёт пару абразцов? — ... Но я не хочу сражаться на войне и заберу свою мать с братом. Салиман улыбнулась. Это была недобрая улыбка. — А я тебя не отпущу. И она ударила посохом в пол. Глядя на надвигающиеся волны, Томми захотелось в аквапарк. Пространство оранжереи разверзлось, и гостей захлестнула волна света — не тёплого, а холодного, колючего, полного магии. Томми почувствовал, как его тело теряет вес, как пол уходит из-под ног, и на мгновение ему показалось, что он падает — но вместо падения они оказались в другом месте. В странном, нездешнем пространстве, залитом закатным светом. Небо над ними было утыкано падающими звёздами — они скользили по небосводу, оставляя за собой серебряные следы, и весь этот свет, весь этот блеск складывался в бесконечный, завораживающий хоровод. Звёздные дети. Так их назвала про себя Софи. Полупрозрачные, сияющие существа с яркими, похожими на звёзды головами, они вылетали из ниоткуда, кружа вокруг Хаула и Софи, танцуя в воздухе. Их танец был прекрасен и страшен одновременно — в нём чувствовалась сила, способная как даровать жизнь, так и отнять её. Софи прижалась к Хаулу, который начал превращаться в свою демоническую форму — его тело вытягивалось, руки становились крыльями, лицо искажалось. Тьма, которую он так долго сдерживал, рвалась наружу. А Томми стоял чуть поодаль и не мог отвести глаз от этого танца. Звёздные дети кружились, мерцали, манили. Он видел в них не опасность, а нечто иное. Чистую, незамутнённую магию, которая была старше всего, что он знал. Которая существовала до богов, до людей, до миров. — А к ним можно? — спросил он, не осознавая, что говорит вслух. И тут позади него появилась тьма. Не та тьма, что рвалась из Хаула, — другая. Спокойная, уверенная, привычная. Рука, обтянутая чёрной тканью, легла поперёк его живота, придерживая, не давая шагнуть вперёд. Томми не вздрогнул. Он знал это прикосновение. Знал этот холод, это лёгкое смещение воздуха, этот тихий голос, который звучал прямо над ухом: — Давай в другой раз. Томми не обернулся. Он знал, что увидит, если обернётся: чёрную фигуру с рогами, красным глазом и маской, которая ничего не выражала, но почему-то всегда казалась насмешливой. Найтмер пришёл. В этот мир, где о нём не знали, в эту реальность, где демонов воспринимали совсем иначе, — пришёл и встал за его спиной, как будто имел на это право. Как будто всегда имел. — Ты же говорил, что я должен развлекаться, — тихо сказал Томми, не отрывая взгляда от звёздного хоровода. — А теперь сам меня останавливаешь. — Развлекаться, — повторил Найтмер, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую Томми научился распознавать как «ты опять меня удивляешь». — Не умирать. Это разные вещи. — Я не собирался умирать. Я просто хотел... — Прикоснуться к звёздным детям? — закончил за него Найтмер. — Они — не звёзды, Томми. Они — магия, лишённая формы. Энергия, которую Салиман использует, чтобы подчинять. Если ты к ним прикоснёшься, ты можешь впитать их. А твоё тело, — он чуть крепче сжал руку, — ещё помнит Кюбея. Ты до сих пор перевариваешь Инкубатора. Не стоит добавлять в меню ещё и это. По крайней мере, не сегодня. Томми вздохнул. Он знал, что Найтмер прав. Живот всё ещё иногда тянуло — эхо того самого «очень калорийного обеда», который он устроил себе в мире девочек-волшебниц. И хотя тренировки с аурой, которые он время от времени проводил, укрепили его астральное тело, Вёрт ясно дал понять: никаких новых экспериментов, пока старые не улягутся. — Ладно, — сказал он. — Но они красивые. — Многие опасные вещи красивы, — ответил Найтмер. — Ты о себе? Найтмер издал звук — что-то среднее между смешком и вздохом. Его рука, всё ещё лежавшая на животе Томми, чуть расслабилась. Впереди, в центре хоровода, Хаул уже почти полностью превратился в птицу. Софи держала его за лицо, прижимая ладони к его щекам, и что-то говорила — слов было не разобрать, но Томми видел, как её губы шевелятся. Она закрыла ему глаза своей рукой, и тьма, затягивавшая Хаула, начала отступать. Салиман наблюдала за ними с холодным интересом. Её посох мерцал. А потом Хаул, Софи, Ведьма Пустоши и Хин рванулись вверх. Крылья Хаула — огромные, чёрные, уже наполовину птичьи — распахнулись, и он взмыл к стеклянному потолку оранжереи. Стекло брызнуло осколками, как дождь из бриллиантов, и в проём хлынул настоящий закатный свет — не колдовской, а живой, земной. Хаул подхватил Софи, Ведьму и пса и исчез в небе, оставив за собой только вихрь перьев и сверкающих искр. А Томми вдруг почувствовал, как мир вокруг него сворачивается. Без предупреждения, без перехода. Просто — миг, — и оранжерея исчезла. Исчезла Салиман, исчез звёздный хоровод, исчезли осколки стекла. Вместо этого он стоял в гостиной замка Хаула. У камина, где Кальцифер, разинув рот, смотрел на него так, будто он только что материализовался из воздуха — что, собственно, и произошло. — Ты! — выдохнул Кальцифер. — Ты был во дворце! Я чувствовал магию Салиман! А теперь ты здесь! Как?! — У меня хороший транспорт, — ответил Томми, потирая живот. Тяжесть от телепортации — всегда неприятная, но привычная, — постепенно уходила. — Какой транспорт?! Ты просто появился из ниоткуда! — Ну, не из ниоткуда. Из дворца. Это другое. Кальцифер пыхнул искрами и пробормотал что-то про «странных гостей», «демонов», «я так и знал» и «никогда больше не буду жаловаться на Хаула». Томми не стал его разубеждать. Вместо этого он устало опустился на диван — тот самый, продавленный, но невероятно уютный, — и закрыл глаза. Рука Найтмера всё ещё ощущалась на животе. Не как угроза — как напоминание. «Не сегодня». Он всё ещё помнил, как звёздные дети кружились вокруг, и где-то глубоко внутри, в той части его души, которая была Дэми, ещё теплилось желание прикоснуться к ним. Но он знал, что Найтмер был прав. Иногда хаос нужно сдерживать. Иногда — откладывать на потом. — В следующий раз, — прошептал он в пустоту, — я обязательно до них дотронусь. Пустота не ответила. Только Кальцифер пробурчал из камина: — С кем ты разговариваешь? — С собой, — ответил Томми. — Это единственный человек, который меня понимает. — Ты невыносим. — Я знаю.