Часть 70

Чернобыль встретил его тишиной. Не той, что бывает в лесу перед рассветом, — мягкой, обещающей скорое пробуждение. Эта тишина была мёртвой. Она лежала на заброшенных панельных домах Припяти, на ржавых остовых автомобилей, на детских качелях, которые ветер толкал без единого скрипа. Даже птицы здесь не пели. Только радиация — невидимая, вездесущая — висела в воздухе, как густой туман. Обычный человек схватил бы смертельную дозу за час. Томми, прислонившись плечом к бетонной стене четвёртого энергоблока, вдыхал этот воздух, как гурман вдыхает аромат выдержанного вина. Для него радиация была просто острой приправой. Рядом с ним, в тени ржавой трубы, лежал Рэведж. Кибернетическая пантера, которую он по кускам собрал после Египта, теперь выглядела почти новой. Броня тускло блестела в сером свете, оптика горела ровным красным. Зверь бесшумно водил головой, сканируя окрестности. За время, прошедшие после битвы у пирамид, они достигли молчаливого взаимопонимания: Томми не командовал, Рэведж не подчинялся. Им просто было по пути. Сегодня Томми выглядел иначе. Волосы, прежде длинные, теперь едва доставали до плеч, а кончики их горели ярко-сине-бирюзовым — цвет, который он где-то назвал «океанская волна», а где-то «павлин», и никак не мог решить окончательно. Чёрная маска скрывала нижнюю половину лица. Серёжки-гвоздики — простые, без блеска. Белая кофта с горлом, поверх неё — лёгкая чёрная футболка с синим принтом, значение которого он сам не помнил. Синие джинсы. Чёрно-белые кроссовки. Перчатки без пальцев. На серебряной цепочке, рядом с кулоном-звездой, позвякивала крошечная пробирка — пустая, готовая. Он поправил маску и повернулся к Рэведжу. — Нравится? — спросил он, указывая на волосы. Рэведж издал низкий вибрирующий звук, который мог означать всё что угодно. — Вот и славно. Из-за поворота показались первые машины колонны. Оптимус Прайм, в форме сине-красного грузовика с прицепом, затормозил первым. Трансформация произошла быстро, почти беззвучно — металл скользнул и перестроился, и перед Томми встал лидер автоботов. Его оптика — ярко-голубая — скользнула по фигуре у трубы, по бирюзовым кончикам волос, по кибер-пантере, лежащей в тени. — Ты изменил внешность, — произнёс Оптимус. Голос его звучал ровно, но тяжело — так звучит голос того, кто давно не спал и не ждал от нового дня ничего хорошего. — Решил, что пора обновляться. Нравится? Оптимус не ответил. За него ответил Джаз — серебристый Понтиак, который только что трансформировался и уже спешил к ним, сияя оптикой. — Ангел-хранитель! — воскликнул он, хлопнув Томми по плечу. — С новым цветом! Ты выглядишь как... как... — Павлин, — подсказала Алиса, выходя из-за грузовика. Она поправляла берет и выглядела так, будто только что проснулась, хотя Томми знал, что она не спала вообще. Потом она куда исчезла, как не было. Томми списал всё на её демонические дела, кровавого масштаба. — Я думал, ты в отпуске! — закончил Джаз. — Отпуск закончился, — ответил Томми. — У вас тут, я слышал, червь завёлся. И Шоквейв. — Дриллер, — мрачно уточнил Оптимус. — Мы засекли его внутри станции. — Тогда не будем задерживать, — Томми оттолкнулся плечом от стены и двинулся внутрь. Внутри ЧАЭС пахло сырым бетоном, старым железом и чем-то сладковатым — может быть, разложившимися изоляционными материалами, может быть, плесенью. Лучи налобных фонарей NEST разрезали темноту. Томми шёл позади отряда, бесшумно, как и Рэведж у его ног. Он не вмешивался. Оптимус сам нашёл деталь «Ковчега» — массивную, древнюю, всё ещё хранившую тепло чужой технологии. И когда из-под земли с грохотом вырвался Дриллер — огромный механический червь, крушащий бетон и сталь, — Томми просто отошёл в сторону, пропуская основной удар. Оптимус сражался яростно и точно. Томми видел, как изменился его стиль. Не было больше того воина, который колебался перед смертельным ударом. Теперь Прайм рубил и стрелял без пауз, без тени сомнения. Червь лишился щупальца, в котором была зажата деталь, и отступил, с воем уходя под землю. Когда всё стихло, Томми подошёл к дёргающемуся обрубку, лежащему в луже энергона. Достал пробирку, наклонился и аккуратно, почти нежно, собрал образец. Энергия была тёмно-зелёной, вязкой, с оттенком машинного масла. Леннокс, проходя мимо, покачал головой. — Ты серьёзно? Здесь радиация! — Я Дэми, — ответил Томми, не оборачиваясь. — Радиация — это просто острая приправа. Оптимус, стоявший над обрубком, посмотрел на него. Его оптика ничего не выражала, но Томми чувствовал: он не одобряет, но и не запрещает. Прагматизм брал верх над моралью. Так бывало с теми, кто слишком долго нёс ответственность. — Ты рискуешь, — произнёс Оптимус. — Я всегда рискую, — ответил Томми, пряча пробирку. — Это моя работа. Кстати, Шоквейв — он какой на вкус? Я хочу пополнить коллекцию. — Ты не будешь пробовать Шоквейва, — отрезал Оптимус и развернулся к выходу. — Я буду пробовать Шоквейва, — тихо сказал Томми Рэведжу. — Но с его разрешения. Или без. Посмотрим. Рэведж издал звук, подозрительно похожий на фырканье. Оптимус не ответил. Но Томми заметил, как уголок его ротовой пластины чуть дрогнул. Луна не прощала ошибок. Томми знал это — он чувствовал её холод даже сквозь адаптированную кожу Дэми. «Ксантиум» сел на обратной стороне, в серой пыли, и когда Оптимус и Рэтчет вышли наружу, Томми бесшумно последовал за ними. Он не прятался — просто не афишировал своё присутствие. Его тело адаптировалось к вакууму, дыхание замедлилось, крылья остались плотно сложенными за спиной. «Арка» лежала в кратере, как скелет доисторического зверя. Томми, пока Оптимус и Рэтчет искали тела, тихо обходил обломки, собирая крошечные образцы древней энергии. Он делал это почти машинально — пальцы сами находили нужные точки, пробирки наполнялись. Сентинела Прайма они нашли в глубине корабля. Огромный, красный, с лицом, исполненным древнего достоинства. Томми почувствовал его энергию ещё до того, как увидел его, — мощную, многослойную, с оттенком чего-то, что он не мог классифицировать. — Как сэндвич с двойным дном, — прошептал он, пока Оптимус доставал Матрицу лидерства. Рэтчет, стоявший рядом, покосился на него. — Ты сейчас описал древнего Прайма как бутерброд? — Это комплимент. Сэндвичи — это серьёзно. Оптимус не слушал. Его руки, державшие Матрицу, двигались с той особой осторожностью, какая бывает только у тех, кто воскрешает друга и не знает, кем тот станет после пробуждения. Вашингтон встретил их дождём и серым небом. Томми сидел на крыше офисного здания, свесив ноги в пропасть, и смотрел в окно напротив. Там, в тускло освещённом кабинете, Лазербик — механическая птица-шпион — прижимал к стеклу Джерри Ванга. Томми знал, что произойдёт дальше: Лазербик выбросит программиста из окна. Этого он допустить не мог. Когда Лазербик размахнулся для финального удара, Томми достал из кармана золотую монету — старую, блестящую, из какой-то давно забытой реальности, — и щёлчком отправил её в полёт. Монета ударилась о стекло с другой стороны, и Лазербик, неравнодушный к блестящему, на долю секунды отвлёкся. Этого хватило. Томми распахнул окно, схватил Джерри за шкирку и выпрыгнул наружу, расправляя крылья. Джерри заорал. Томми, планируя между зданиями, спокойно сказал: — Ты в порядке? — Я... я не знаю, что это было! — выдавил Джерри, судорожно цепляясь за его футболку. — Это был я. Ты мне потом спасибо скажешь. Или не скажешь. Но жить будешь. Он приземлился на крыше соседнего здания, поставил Джерри на ноги и протянул ему визитку Симмонса. — Позвони этому крикливому мужику. Расскажи всё, что знаешь про Луну. Он тебя выслушает. Наверное. Если не будет орать. Джерри, всё ещё дрожа, кивнул. Томми похлопал его по плечу и взмыл в воздух. База NEST гудела, как растревоженный улей. Сентинел Прайм, воскрешённый Матрицей, стоял в центре ангара, и Оптимус представлял его людям. Томми, прислонившись к дальней стене, наблюдал. Он знал, что произойдёт. Знал каждое слово, каждый жест, каждый выстрел. И когда Сентинел внезапно развернулся и выстрелил из своей пушки в Айронхайда, Томми уже был в воздухе. Крылья хлопнули, рассекая спёртый воздух ангара. Он врезался в Айронхайда плечом, отталкивая его в сторону. Выстрел прошёл по касательной — не в Искру, а в плечо автобота. Айронхайд рухнул на пол, но остался жив. Томми, приземлившись рядом, зашипел от боли: левая рука от локтя до запястья горела. Сентинел, не оглядываясь, уже скрылся с колоннами. — Похоже на стейк, — пробормотал Томми, глядя на обожжённую руку. — Даже есть захотелось. Рэтчет уже склонился над Айронхайдом, а Оптимус стоял над ними, и его оптика горела. Томми видел: в нём что-то сломалось. Не вера — вера у Прайма была несокрушимой. Что-то другое, более личное. Доверие. Надежда на то, что прошлое можно исправить. И когда Оптимус заговорил, голос его был холоднее лунной пыли. — Мы найдём его, — произнёс он. — И остановим. — Найдём, — согласился Томми, прижимая к руке пропитанную зельем регенерации ткань. — И остановим. Айронхайд, очнувшись позже в медотсеке, прорычал: — Опять ты, ангел-хранитель! Я уже сбился со счёта, сколько раз ты меня спасал! — Я тоже, — ответил Томми, сидя рядом и держа в руках пробирку с золотистой энергией. — Записывай куда-нибудь. — Ты серьёзно? Я тут чуть не умер, а ты меня доишь? — Это комплимент. Твоя энергия — одна из лучших. Как виски. Согревает. — Я тебе покажу виски, — буркнул Айронхайд, но в его голосе слышалось облегчение. Симмонс орал. Как всегда. Громкий, лысеющий, в мятой рубашке, он расхаживал по комнате, размахивая руками, и пытался выстроить советских космонавтов, Сэма и остальных в одну шеренгу. — ЭТО СЕКРЕТНАЯ ОПЕРАЦИЯ! ВЫ ДОЛЖНЫ СОТРУДНИЧАТЬ! ВЫ, РУССКИЕ, РАССКАЖИТЕ ВСЁ, ЧТО ЗНАЕТЕ! Томми сидел в кресле, закинув ноги на стол, и чистил яблоко. Незеритовый нож тихо скользил по кожуре, оставляя за собой идеальную спираль. Когда Симмонс в очередной раз взревел, Томми молча протянул ему яблоко. — На, пожуй. Третий фильм, а ты всё такой же громкий. Я скучал. Симмонс замер. Уставился на яблоко. Потом на Томми. Потом на его бирюзовые волосы и чёрную маску. — Ты! Ты тот парень с яблоками! Из Мишн-Сити! И из Шанхая! И из моего досье! — У тебя на меня досье? Я польщён. — Ладно, — Симмонс, внезапно успокаиваясь, взял яблоко. — Ты можешь остаться. Но только потому, что твои яблоки реально помогают от давления. Советские космонавты, сидевшие за столом, переглянулись. Один из них — седой, с обветренным лицом — спросил: — Этот парень с синими волосами — он кто? — Консультант, — ответил Симмонс, жуя. — Из далёкого мира. Не спрашивайте. Чикаго горел. Чёрный дым поднимался над небоскрёбами, застилая солнце. Улицы были перепаханы гусеницами, перевёрнутые автомобили дымились на тротуарах. Десептиконы патрулировали город на боевых кораблях, и их тени скользили по разрушенным фасадам. Томми стоял на крыше полуразрушенного отеля, глядя на стартующий «Ксантиум». Он знал, что автоботы выживут. Оптимус сказал ему об этом заранее — коротко, без эмоций, как отдавал приказы. Рядом, припав к бетону, лежал Рэведж. Томми опустил ладонь ему на голову. — Не волнуйся. Они вернутся. У них там план. Рэведж издал низкий рык. Сэма он нашёл на окраине города — запыхавшегося, с безумным взглядом, готового идти в одиночку. Томми спрыгнул с крыши, сложил крылья и стянул маску. — Это я, пацан. Расслабься. — ТОММИ?! Ты... ты синий! — Бирюзовый. Это модно. — Ты... ты не погиб?! — Я не погибаю. Это мой бренд. Слушай, я знаю, что ты собрался спасать Карли в одиночку. Это глупо. Но я тебя понимаю. И я с тобой. Когда автоботы тайно вернулись и битва за Чикаго разгорелась в полную силу, Томми и Рэведж вступили в бой. Кибер-пантера атаковала с флангов, разрывая вражескую броню, пока Томми прикрывал её сверху, бросая зелья слабости и слепоты. В одной руке он держал незеритовый топор, в другой — пузырёк с тёмно-фиолетовой жидкостью. Его движения были точны — годы тренировок в Колдовстворце давали о себе знать. Он не был солдатом. Он был хаосом, и хаос этот резал десептиконов, как консервные банки. Позже, в короткую минуту затишья, они наткнулись на брошенный киоск с хот-догами. Томми, недолго думая, взял один и, жуя, заметил: — Знаешь, Рэведж, война — это ужасно. Но хот-доги тут отличные. Особенно с горчицей. Я вообще-то люблю горчицу. Острое мне можно. У меня желудок адаптирован. Рэведж, не отвечая, вгрызся в ближайшего десептикона. В разгар боя, прорываясь к центру города, они столкнулись с Саундвейвом. Шпион десептиконов замер, увидев свою бывшую пантеру рядом с крылатым человеком. — Рэведж, — произнёс он. Голос его был лишён эмоций, но Томми чувствовал в нём что-то похожее на... удивление? — Ты предал нас. Рэведж зарычал. Томми положил ладонь ему на голову — спокойно, почти лениво. — Он не предал. Он выбрал свободу. Ты бы попробовал. Понравилось бы. Саундвейв не ответил. Бой продолжился. Оптимус, запутавшийся в тросах крана, висел над улицей. Томми, прорубившись через пару десептиконов, подлетел к нему и на мгновение завис в воздухе, разглядывая картину. — Как так можно было умудриться?! Чувак, я всё понимаю, но это трэш! Ты как пиньята! — Томми, просто помоги! — прорычал Оптимус. — Просто я могу только яблоки раздавать! — он уже перерезал один трос и взялся за второй. — Но нет, серьёзно, как ты вообще туда залез? Прайм не ответил только яростно ругался, так что Томми на всю жизнь запомнил этот тон на слове «проклятье». Ярость Божья нечего сказать. Через несколько минут Прайм был свободен. Он рухнул на асфальт, поднялся и, не теряя ни секунды, рванулся в бой. Томми, глядя ему вслед, тихо сказал: — Летающий грузовик с мечом. Никогда не надоест. Финал наступил быстро. Колонны пали. Кибертрон схлопнулся в небе, осыпаясь обломками. Тела Сентинела и Мегатрона застыли на асфальте. Томми обходил поле боя с пробирками. Энергия Шоквейва — тёмно-лиловая, вязкая, как смола. Энергия колонн — серебристая, холодная. Даже с обрубка Дриллера — та самая, из Чернобыля, — он успел собрать ещё до всего этого. Всё это отправилось в инвентарь, аккуратно подписанное. Потом он подошёл к Оптимусу, который стоял над телом Сентинела. Прайм-предатель, бывший наставник, всё ещё пытался говорить — его голос, слабый и надтреснутый, оправдывал содеянное спасением расы. Оптимус слушал, не перебивая. А потом выстрелил. Коротко. Без пафоса. Без торжества. Просто точка в конце долгой войны. Томми подошёл, когда дым ещё не рассеялся. Он протянул Оптимусу две пробирки — с энергией Мегатрона, красной и пульсирующей, и с энергией Сентинела, золотистой, многослойной. — Это с Мегатрона, — сказал он. — А вот это — с Сентинела. Если хочешь, оставь себе. Как память. Или как предупреждение. Оптимус взял пробирку с золотистой энергией и долго смотрел на неё. Его оптика была холодна, но в глубине её, где-то далеко, ещё теплилась боль. Не по Сентинелу. По тому, кем он сам когда-то был. — Я доверял ему, — произнёс он. — Знаю. Но ты не он. Ты никогда не станешь им. Даже если тебе будет казаться, что это единственный выход. Оптимус поднял голову. Долго смотрел на Томми — на его бирюзовые волосы, на чёрную маску, на шрам, багровеющий на левой руке. Потом наклонил голову — скупой, но весомый жест. — Ты мудрее, чем хочешь казаться. — Я просто много где был, — Томми пожал плечами. — И много кого съел. Энергетически. Это расширяет кругозор. Джаз, стоявший рядом и до этого молчавший, не выдержал: — Ты вообще можешь хоть раз не говорить о еде? — Нет, — ответил Томми. Солнце клонилось к закату, окрашивая разрушенный Чикаго в тусклое золото. Томми стоял на краю обрыва, глядя на город. Рэведж лежал рядом, положив голову на лапы. Оптимус подошёл и встал рядом — молча, как всегда. — Ты уходишь, — произнёс он. — Пора. У меня другие миры, другие дела. Но я ещё вернусь. Может, в четвёртом фильме. Или в пятом. Или в спин-оффе про Бамблби. Кто знает. — Твои слова иногда трудно понять, — сказал Оптимус. — Но твои действия всегда ясны. Ты — друг автоботов. И друг мне. — Спасибо, Оптимус. Ты тоже. Кстати, — Томми достал пробирку, — я тут собрал немного энергии с поля боя. С Шоквейва. С колонн. Даже с того червя, Дриллера. Хочешь попробовать? — Нет. — Ладно. Я попробую сам. Сделаю микс. Назову «Чикагский закат». Оптимус, казалось, вздохнул. Но в его оптике, если очень постараться, можно было заметить тень чего-то похожего на усталую, смиренную симпатию. — Береги себя, Томми. — И ты, Прайм. И ты. Он коснулся кулона, и мир свернулся, унося его прочь из этого города, с этой планеты, из этой вселенной. Рэведж, сжавшись в комок, исчез вместе с ним. В инвентаре позвякивали пробирки. На руке, от локтя до запястья, красовался новый шрам. А где-то далеко, в разрушенном Чикаго, Оптимус Прайм смотрел на закат и думал о странном крылатом создании, которое однажды спасло его солдата, перерезало тросы, собрало энергию с его врагов, а потом ушло, даже не оглянувшись. И, возможно, впервые за долгое время, он чувствовал что-то похожее на облегчение. Не потому что война закончилась. А потому что в этой войне, среди потерь и предательств, нашёлся тот, кто не пытался его изменить. Просто был рядом. И этого, в конце концов, оказалось достаточно. Джаз, проводив его взглядом, повернулся к Айронхайду: — Он назвал микс «Чикагский закат». Ты это слышал? — Я пытаюсь забыть, — ответил Айронхайд, потирая бок, куда пришёлся заряд Сентинела. — Но должен признать: если бы не он, меня бы здесь не было. Так что пусть называет свои коктейли как хочет. — Это да, — согласился Джаз. — Но «Чикагский закат»? Серьёзно? Мог бы назвать «Удар Сентинела» или «Ярость Прайма». Что-то героическое. — У него своё чувство стиля, — сказал Айронхайд. — И, кажется, свое чувство юмора.