Часть 71

Той ночью, когда небо над восточным побережьем раскололось от грохота правительственных истребителей, Оптимус Прайм разослал последний приказ. Он прозвучал на всех частотах, доступных автоботам: резкий, отрывистый, лишённый былой теплоты. Люди предали их. Правительство, которому они служили, объявило охоту. Каждый автобот, ещё способный двигаться, должен был исчезнуть. Никаких контактов. Никакой помощи. Никаких исключений. Томми услышал этот сигнал, стоя на крыше заброшенного депо в Мичигане. Он только что вернулся из очередного мира — кажется, из страны вечного карнавала, где мёртвые танцевали с живыми, — и ещё не успел сменить пропитанную дымом одежду. В ушах звенело. Кулон-звезда на шее мерцал, собирая остатки чужой магии. А в голове крутились слова Прайма — те самые, которые он никогда не думал услышать от лидера автоботов. «Люди — не наша забота. Они сделали выбор. Теперь каждый сам за себя». Томми выругался сквозь зубы, расправил крылья и взмыл в воздух. Он нашёл Оптимуса через два часа — в ангаре на окраине Детройта, среди ржавых контейнеров и масляных пятен. Прайм стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на потухший экран коммуникатора. Его броня была покрыта свежими царапинами, оптика горела тусклым синим — не гневом, а чем-то более глубоким. Разочарованием, которое переходило в ярость. — Ты серьёзно? — с порога начал Томми, даже не поздоровавшись. — Ты сейчас реально приказал всем свалить и не высовываться? После всего, что мы... — Мы, — перебил его Оптимус, и в его голосе звякнул металл, — здесь ни при чём. Ты не автобот, Томми. Ты даже не с этой планеты. Что ты знаешь о предательстве? — О, прости, — Томми всплеснул руками, — я всего лишь пару раз умирал, терял всех, кого любил, и наблюдал, как мои собственные союзники объявляли на меня охоту. Но да, расскажи мне о предательстве. Я послушаю. Оптимус медленно повернул голову. Его оптика сузилась. Он не привык, чтобы ему перечили, — особенно сейчас, когда каждое слово отдавалось болью в Искре. — Ты не понимаешь. Мы защищали их. Мы умирали за них. А теперь они убивают моих братьев, как скот. И ты хочешь, чтобы я продолжал делать вид, что это не имеет значения? — Я не хочу, чтобы ты делал вид! — Томми шагнул вперёд, и его голос сорвался на крик. — Я хочу, чтобы ты не становился таким же, как они! Ты — Оптимус Прайм! Ты — лидер! Если ты сейчас скажешь, что люди — мусор, то чем ты отличаешься от Мегатрона? — Мегатрон мёртв, — отрезал Оптимус. — Я убил его. И Сентинела. И многих других. Если потребуется, я убью любого, кто угрожает моему виду. Будь то человек, десептикон или кто-то ещё. — Отлично! — Томми хлопнул себя по бёдрам. — Знаешь что? Пошёл ты. Пошёл ты со своей обидой, со своей гордостью и со своим ослеплением. Пошёл ты в задницу войны, которую вы же и развязали. Я не вернусь, пока ты не одумаешься. Он развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился и бросил через плечо — уже на кибертронском, том самом, который выучил по книге, подсунутой Найтмером. Язык щелчков, низких гудений и резких, как удары металла, слогов сорвался с его губ легко, будто он говорил на нём всю жизнь: — Ты кусок ржавого хлама, засунь это себе в выхлопную трубу и проваливай в плавильню. Искру твою перебрать надо, а не матрицу таскать. Звезда тебе в радиатор, Прайм. Оптимус замер. Его оптика вспыхнула — он понял каждое слово. И от этого они ударили больнее. Томми не стал ждать ответа. Крылья хлопнули, и он исчез в ночном небе. Три дня спустя — по его собственному времени, — сидя на красном ковре в гостиной и лениво поглаживая Рольфа, Томми получил книгу. Найтмер, соткавшись из теней, бросил её на журнальный столик. — Сюжет пошёл дальше, — сообщил демон. — Там пять лет прошло. Твой Прайм всё ещё дуется. И за ним охотится наёмник с лицом, похожим на помятый бампер. Томми пролистал книгу. Пробежал глазами по ключевым событиям. Захлопнул. — Ладно. Схожу. Но если он опять начнёт про «предательство человечества», я ему лично матрицу в задницу засуну. — Не советую, — сухо ответил Найтмер. — Она священна. — Я найду способ. Техас, 2017 год. Жара стояла такая, что воздух над кукурузными полями дрожал, как студень. Ферма Йегеров — покосившийся дом, сарай с вечно распахнутыми воротами и коллекция ржавых изобретений, разбросанных по двору, — выглядела так, будто её нарисовали специально для открытки о бедном, но гордом американском Среднем Западе. Кейд Йегер, уперев руки в бока, стоял над старым грузовиком и размышлял, сколько запчастей можно с него снять, прежде чем он окончательно развалится. Томми появился без предупреждения. Просто вышел из-за угла сарая, жуя яблоко. Волосы — блонд, выгоревший добела, — собраны в короткий хвост, несколько прядей свободно свисают вдоль лица. Чёрная водолазка, красная клетчатая рубашка, расстёгнутая и закатанная до локтей, синие джинсы, красно-белые кеды. На шее — кулон-звезда. На правом боку, под одеждой, — старый шрам, три параллельные борозды, уже побелевшие, но всё ещё заметные. — Привет, — сказал он. — Я тут мимо проходил. Помощь нужна? Кейд подскочил, выругался и уставился на незнакомца. Потом, оценив его спокойный вид и отсутствие правительственных нашивок, буркнул: — Если ты из банка — денег нет. Если из ЦРУ — валите к чёрту. — Ни то, ни другое, — Томми уже забирался в сарай. — Я друг этого грузовика. И я знаю, как его починить. Они работали до вечера. Томми знал, куда подключать провода, какие детали трогать не стоит, а какие нужно заменить. Кейд только успевал подавать инструменты. Наконец, когда грузовик начал подавать признаки жизни, Томми подключил последний кабель. Металл заскрежетал. Оптика зажглась синим. Оптимус Прайм, ещё не до конца пришедший в себя, резко трансформировался. Огромная рука взметнулась, и острый кусок брони, сорвавшийся с плеча, рассёк Томми бровь. Кровь залила правую половину лица. — Томми, — прохрипел Оптимус, узнав его. — Я в порядке, — ответил Томми, прижимая ладонь к ране. — Ты меня уже не первый раз калечишь. Привык. А потом с потолка сарая, сорванный вибрацией, рухнул тяжёлый кусок брони — и ударил Томми прямо по голове. Он вырубился на пять минут. Просто отключился, как лампочка. Оптимус замер. Его оптика сфокусировалась на неподвижном теле. Он опустился на одно колено — осторожно, чтобы не задеть ничего вокруг, — и протянул руку. — Томми, — позвал он. — Томми. Человек не отвечал. Кровь из рассечённой брови всё ещё текла. Оптимус, который видел, как умирали его братья, как горели города, как рушились миры, почувствовал то, что трансформеры чувствуют редко. Беспомощность. — Ты не умрёшь, — сказал он тихо. — Я не позволю. Томми очнулся через пять минут. Сел, пощупал голову, поморщился. — Чувствую себя так, будто на меня упал Оптимус, — пробормотал он. — А, нет, это была просто броня. Он достал из инвентаря пузырёк с зельем регенерации и сделал глоток. Кровь остановилась. Рана на брови затянулась, оставив тонкий шрам. Оптимус долго смотрел на него. Потом сказал: — Ты вернулся. — Ага. Я всегда возвращаюсь. Ты же знаешь. — Прошло пять лет, — произнёс Прайм, и в его голосе прозвучало то, что Томми раньше не слышал. Не гнев. Не усталость. Что-то глубже. — Для тебя — пять лет, — ответил Томми. — Для меня — три дня. Я же сказал: не вернусь, пока ты не одумаешься. Ты одумался? Оптимус молчал. Потом медленно, словно каждое слово весило тонну, произнёс: — Я думал, ты погиб. Как многие. Как Рэтчет. Как.. — Рэтчет жив, — перебил его Томми. — Я его вытащил. Он без ноги, но живой. Сидит в ангаре, ворчит. Так что не надо тут трагедий. Оптика Прайма вспыхнула ярче. — Рэтчет жив? — Жив. Я же сказал: я своих не бросаю. Даже когда вы, ржавые консервы, решаете, что мир катится в бездну, а я тут, между прочим, пытаюсь вас всех собрать обратно. — Томми вздохнул. — Ладно, давай доделаем. У тебя проводка ни к чёрту. Они работали молча. Кейд, наблюдавший за ними, чувствовал, что между этими двумя что-то произошло, но не спрашивал. Агенты окружили ферму на рассвете. Томми проснулся от гула вертолётов. Он выглянул в окно, увидел чёрные джипы, фигуры в броне, снайперские лазеры, пляшущие по стенам, — и улыбнулся. — Кейд, — позвал он, — у нас гости. Я разберусь. — Как?! — Кейд уже хватал дробовик. — Их там человек двадцать! — У меня есть план. Томми вышел на крыльцо, расправил плечи, раскинул руки и заорал во всю мощь лёгких: — Я ДУХ УРОЖАЯ! УХОДИТЕ С МОЕЙ ЗЕМЛИ! И швырнул яблоко. Первое попало в шлем ближайшего оперативника, заставив того пошатнуться. Второе — в плечо второго. Третье — прямо в лоб сержанту, который от неожиданности выронил винтовку. Четвёртое, пятое, шестое — яблоки летели, как снаряды, выпущенные из катапульты, и оперативники, никогда не сталкивавшиеся с таким видом сопротивления, на мгновение растерялись. — ЧТО ЭТО?! — заорал один. — ЭТО ЯБЛОКИ! — заорал в ответ Томми. — У МЕНЯ ИХ МНОГО! И он не врал. Яблоки летели одно за другим, и в хаосе, который они создали, Кейд, Тесса и Шейн успели выскользнуть через заднюю дверь. Томми же, ухмыляясь, расправил крылья и взмыл в небо, оставив оперативников «Могильного Ветра» стоять посреди яблочного погрома с выражением глубокого, фундаментального недоумения. Пустыня встретила их колючим ветром и россыпью звёзд, ярких, как осколки стекла. Оптимус, сменив альт-форму на сине-красный тягач, привёз Кейда, Тессу, Шейна и Томми к заброшенному ранчо, где их уже ждали. Первым из темноты выступил Бамблби. Он радостно загудел, и Томми помахал ему рукой. За ним, грохоча, как танк, выкатился Хаунд, с сигарой в зубах и пулемётом на плече. — А это кто? Ещё один человек? — Это Томми, — ответил Оптимус. — Он друг. — Тот самый? Про которого Джаз рассказывал? — Тот самый. Хаунд хмыкнул и выпустил клуб дыма. — Ну, если Джаз за тебя ручается, тогда ладно. Но если что — у меня патронов много. Дрифт, сине-чёрный самурай, сложил катаны за спиной и посмотрел на Томми долгим, оценивающим взглядом. — В тебе есть хаос. Но хаос упорядоченный. Это редкость. Кроссхейрс, зелёный снайпер, скептически хмыкнул: — Надеюсь, ты стреляешь лучше, чем выглядишь. — Я не стреляю. Я летаю. И ем энергию Искр. Кроссхейрс моргнул: — ...Что? — Не обращай внимания, — сказал Оптимус. — Он всегда так. Позже, когда все расселись у костра, Кейд запустил захваченного дрона. На крошечном экране развернулись кадры охоты. Лидфут — разорванный на части. Другие автоботы — мёртвые, разобранные. Тишина, повисшая над лагерем, была тяжелее любого металла. Томми, сидевший на камне, поднялся и подошёл к Прайму. — Ты злишься на людей. Я понимаю. Я тоже злился. Но не все — враги. Кейд тебя починил. Шейн помог. Я всё ещё здесь. Люди разные. Как автоботы. Как десептиконы. Нельзя судить всех по поступкам нескольких. Оптимус долго молчал. Потом наклонил голову. — Ты мудрее, чем хочешь казаться. — Я просто много где был. И много кого съел. Энергетически. Это расширяет кругозор. Хаунд пробормотал: — Он серьёзно про «съел»? — Серьёзно, — подтвердил Бамблби, проигрывая отрывок из новостей: «Невероятно, но факт». Церковь Сент-Бонифаций встретила их запахом старого камня и запустения. Автоботы разместились в главном зале. Кейд, Тесса и Шейн сидели на старых скамьях. Томми устроился на продавленном диване в углу, закинув ноги на подлокотник, и листал коммуникатор. Тесса, наблюдавшая за ним, наконец не выдержала: — Томми, можно вопрос? Ты... ты можешь превратиться в трансформера? Ну, технически? Раз ты Дэми и всё такое? Томми оторвался от экрана и задумался. Все взгляды скрестились на нём. — Вообще да, — сказал он, глядя на сводчатый потолок. — Но для этого нужно очень много энергии и высокая концентрация внимания. И энергия нужна своя, не чужая. После превращения я буду в дереализации и понадобятся два дня на адаптацию. Сейчас не тот момент. Он вытянул правую руку, и она начала меняться на глазах. Плоть пошла рябью, растворяясь в металле. Малиновая броня, гладкая и блестящая, проступила от плеча до кончиков пальцев. Голубая линия зажглась вдоль предплечья, пульсируя в такт сердцебиению. Томми пошевелил пальцами, и в воздухе раздался тихий механический гул. В церкви повисла тишина. Хаунд вытащил сигару изо рта. Кроссхейрс поперхнулся воздухом. Дрифт наклонил голову. — Ты — живой мост между органическим и механическим. Это удивительно. — Спасибо. Я стараюсь. Оптимус, стоявший у алтаря, смотрел на него с непроницаемым выражением лица. Потом произнёс: — Ты полон сюрпризов. — Это мой бренд, — ответил Томми, снова откидываясь на диван. — Ладно, Таббо пишет. У него там идея про свечи. Кому-нибудь нужны свечи с запахом хвои? Операция в KSI прошла по плану — настолько, насколько план мог быть у Томми. Он шёл по лабораториям, собирал образцы энергии с прототипов и размышлял, что трансформий на вкус, наверное, как старое железо с кислинкой. Заглянув в камеру Брэйнза, он сказал: — Привет, маленький гений. Я тебя отсюда вытащу. Но сначала — где у них тут трансформий? Мне для науки. Когда появился Гальватрон и Томми почувствовал в нём знакомую энергетическую сигнатуру — ту самую, с оттенком острых крылышек гриль, — он замер с пробиркой в руке. — О, знакомый вкус. — Томми, не смей, — предостерёг Оптимус, не отвлекаясь от боя. — Я только попробую! — НЕТ. — Ладно. Но в следующий раз. Потом был Локдаун. Огромный, серый, с крюком на руке. Когда он схватил Оптимуса и случайно утянул Тессу, Томми рванул за ними, используя всё: крылья, зелья, телепортацию. Локдаун засёк его, просканировал — и нахмурился. — Ты не человек. И не трансформер. Что ты? — Я тот, кто тебе не нравится. Локдаун попытался схватить его, но Томми ушёл в тень, и наёмник остался с пустой рукой. — Я найду тебя позже. — Записывайся в очередь. Освобождение Оптимуса прошло штатно. Гонконг. Битва гремела, и Оптимус, освободив диноботов, пытался договориться с Гримлоком. Лидер диноботов, огромный тираннозавр, не слушал — он рычал, бил хвостом, и его оптика горела яростью. Томми, стоявший на обломках, вздохнул. — Ладно. Тяжёлая артиллерия. Он достал из инвентаря золотое яблоко — то самое, энергоновое, специально заряженное, — и швырнул его Гримлоку прямо в пасть. Яблоко исчезло между зубами динобота. Гримлок замер. Медленно прожевал. Его оптика сменила цвет с красного на жёлтый. Он посмотрел на Томми. Томми помахал ему рукой. — Привет. Я друг. Помоги нам, пожалуйста. У меня ещё есть. Гримлок склонил голову и издал низкий, утробный рык — уже не враждебный, а скорее заинтересованный. Оптимус, не теряя момента, закрепил союз, и через минуту диноботы уже неслись в бой. — Ты дал ему яблоко, — констатировал Оптимус. — Энергоновое. Я специально делал. Думал, пригодится. И пригодилось. — Ты предусмотрителен. — Я просто знаю, что все любят яблоки. Даже динозавры. Зрелище было эпичным. Жаль, Таббо не видит. Когда зерно было активировано и энергия хлынула в пространство, Томми, стоя на крыше, вдохнул полной грудью. Его глаза вспыхнули. Он впитал лишь часть рассеянного излучения, но этого хватило, чтобы его зашатало. — Слишком остро, — прошептал он, хватаясь за перила. — Больше никогда. Но вкусно. Рэтчет, уже с новым протезом, который Томми помог ему собрать, подошёл и просканировал его. — Твоя энергетическая сигнатура зашкаливает. — Я в порядке. Просто плотно пообедал. — Ты невозможен. Но я рад, что ты жив. И спасибо за ногу. Скрипит, но ходить можно. — Скрип — это характер. У меня тоже есть характер. И шрам. Смотри. — Он задрал рубашку. — Круто, да? Рэтчет закатил оптику. Оптимус стоял на краю обрыва, глядя в небо. Зерно было при нём. Кейд, Тесса и Шейн прощались внизу. Автоботы готовились к новой главе. Томми подошёл и встал рядом. — Значит, в космос? — Я должен найти Создателей. И унести зерно подальше от Земли. — Я с тобой. Не навсегда. Просто провожу. Оптимус посмотрел на него. Долго. Потом коротко кивнул. Они взлетели вместе. Оптимус — в альт-форме тягача, Томми — расправив крылья. За пределами атмосферы Томми активировал Звезду, и его тело окуталось голубым сиянием. Он понёсся вперёд, оставляя за собой след — длинный, светящийся, как хвост кометы. Он был маяком. Он указывал путь. Оптимус следовал за ним, и где-то далеко впереди, в холодной черноте, лежал Кибертрон. А потом Томми развернулся и исчез в голубой вспышке, оставив Прайма одного среди звёзд, но с теплом в Искре — теплом, которое не гасло даже в самой глубокой пустоте.