Часть 77

Память как груз. Я помню каждую Искру, что погасла на моих глазах. Это не метафора. Мой процессор хранит точные данные: координаты, временные метки, спектральный анализ затухания. Когда автобот умирает, его Искра не просто исчезает — она рассеивается, оставляя после себя электромагнитный след, который можно зафиксировать, измерить, записать. Я записывал каждый. За тысячелетия войны у меня накопилась библиотека смертей, и я помню их все. Джаз должен был стать одной из них. В Мишн-Сити, когда Мегатрон схватил его и поднял над землёй, я уже просчитывал траекторию падения обломков — не для того, чтобы спасти Джаза, а чтобы понять, куда упадёт его корпус. Я привык мыслить категориями потерь. Война учит этому: сначала ты перестаёшь надеяться, потом перестаёшь удивляться, а потом просто фиксируешь ущерб. Я был на этом этапе. Я был там слишком долго. А потом появился он. Я заметил его раньше — за несколько часов до битвы, в переулке, когда автоботы впервые вышли на контакт с Сэмом Уитвики. Мы только что приземлились, трансформировались, и я представлял свою команду людям, когда мои сенсоры засекли аномалию. Не десептикона. Не человеческое оружие. Что-то другое — подвижное, теплое, с энергетической сигнатурой, которой не было в моей базе данных. Он стоял у стены, рядом с девушкой в берете. Светловолосый. Молодой. С крыльями за спиной — белыми, с чёрными кончиками, — которые он то расправлял, то складывал, будто разминал. Я классифицировал его как «неопознанную сущность» и продолжил наблюдение. Он не выглядел угрожающим, но я давно перестал доверять внешности. Мегатрон когда-то тоже не выглядел угрожающим. А потом мои сенсоры зафиксировали то, чего я не ожидал. Он впитывал энергию. Не агрессивно, не как вампир или паразит — скорее, как человек, который греет руки у костра. Он стоял рядом с Бамблби — и крошечная доля Искры Би перетекала к нему. Потом — рядом с Айронхайдом. Потом — с Джазом. Потом — с Рэтчетом. Каждый раз — микроскопическая доза, такая малая, что автоботы даже не замечали. Но я заметил. Мои сенсоры были настроены на малейшие колебания энергии. Он собрал эти крохи в ладонь — и в его руке сформировался шарик чистого света. Голубой. Мягкий. Переливающийся. А потом он засунул его в рот и начал жевать. Я замер. Буквально — мои сервомоторы заблокировались на 0,3 секунды, что для трансформера является вечностью. Рэтчет, стоявший рядом, уже открыл рот, чтобы озвучить то, что засекли его медицинские сканеры, но девушка в берете — Алиса, как я узнал позже, — опередила его: — Ладно, он там хомячит. Давайте вернёмся к сути вашей войны. — Хомячит? — переспросил Айронхайд. — Хомячит, — подтвердила она. — Это нормально. Он иногда ест странные вещи. Не обращайте внимания. — Я засёк аномальную энергетическую сигнатуру, — начал Рэтчет. — У него в руке была... — Уже нет, — перебила Алиса. — Всё внутри. И Рэтчет замолчал. Не потому, что согласился. А потому, что Алиса сказала это таким тоном, каким говорят люди, привыкшие иметь дело с хаосом и не видящие смысла его комментировать. Я запомнил этот тон. И запомнил человека с крыльями. Позже, в битве, когда Мегатрон уже сжимал Джаза в когтях и я понимал, что не успеваю, — этот человек спикировал с неба. Он бросил что-то в Мегатрона — не гранату, не ракету, а стеклянный пузырёк с фиолетовой жидкостью, — и Мегатрон на мгновение ослаб. Джаз упал. Выжил. А человек приземлился рядом с ним и сказал: «Я твой ангел-хранитель. Только без крыльев. Ну, почти без крыльев». Я не верю в ангелов. Но в тот момент я впервые за долгое время подумал, что, возможно, ошибался. С тех пор он появлялся и исчезал. Всегда внезапно. Всегда без предупреждения. Иногда проходили годы — для меня, — а он возвращался, изменив цвет волос или манеру говорить, и говорил: «Привет. Я скучал». И каждый раз он делал что-то, что спасало моих солдат. Рэтчет — вытащенный с того ржавого судна за секунду до гибели. Айронхайд — оттолкнутый с линии огня в Вашингтоне. Джаз — живой, смеющийся, всё ещё играющий на воображаемой гитаре. Я не понимаю его природу. Он не человек — по крайней мере, не совсем. Он не трансформер. Он не десептикон. Он — нечто третье, что стоит за пределами моих классификаций. Он говорит о других мирах так, будто это соседние города. Он пробует энергию Искр на вкус, как сомелье пробует вино, и различает оттенки, которых не видят даже мои сенсоры. Он называет меня «Прайм» — без титула, без подобострастия, — и это звучит так, будто мы просто два солдата, которые слишком долго пробыли на одной войне. Он странный. Он раздражающий. Он задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов, и исчезает прежде, чем я успеваю их сформулировать. Но каждый раз, когда он возвращается, я чувствую что-то, что трансформеры чувствуют редко. Не радость. Не облегчение. Скорее — подтверждение того, что мир ещё не окончательно сошёл с ума, раз в нём есть место для такого существа. Те, кого мы потеряли Сэм Уитвики погиб первым. Я узнал об этом не сразу — вести с Земли доходили до меня с задержкой, пока я скрывался в пустыне, — но когда узнал, потратил целый цикл на обработку. Сэм не был солдатом. Он был просто мальчиком, который купил машину. Которая оказалась Бамблби. Которая оказалась моим разведчиком. Которая втянула его в войну, длившуюся миллионы лет и не собиравшуюся заканчиваться. Он кричал. Много кричал. Но он никогда не убегал. Когда Мегатрон гнался за ним по улицам Мишн-Сити, Сэм бежал — но не прочь, а к Оллспарку, который нужно было доставить на вертолёт. Когда ему сказали, что автоботы должны покинуть Землю, он спорил — не из упрямства, а из верности. Он был обычным человеком, и в этом заключалась его сила: он не умел сражаться, но умел не бросать друзей. «Кладбищенский Ветер» убил его. Правительственный отряд, созданный для охоты на трансформеров, добрался до всех, кто когда-либо помогал автоботам. Сэм был первым в их списке. Он умер не в бою — его убили, потому что он отказался предать Бамблби. Я знаю это, потому что Би рассказал мне позже, и в его голосе — в том, как он проигрывал обрывки радиопередач, пытаясь сложить из них слова, — было что-то, чего я никогда раньше не слышал. Горе. Настоящее. Человеческое. Бамблби до сих пор помнит его. Иногда, когда мы стоим на холме и смотрим на закат, он включает старую запись — голос Сэма, кричащий «Бамблби, давай!», — и слушает её снова и снова. Я не мешаю. Я тоже помню. Потом были другие. Солдаты NEST, которых мы не успели предупредить. Инженеры, помогавшие нам с маскировкой. Семьи, укрывавшие раненых автоботов. «Кладбищенский Ветер» методично вычищал всех, кто был связан с нами, и я ничего не мог с этим сделать. Я, Оптимус Прайм, лидер автоботов, убивший Мегатрона и Сентинела, — был беспомощен перед горсткой людей с оружием и приказом. Томми появился в разгар этой резни — спас Рэтчета, когда я уже считал медика мёртвым. Я не спрашивал, как он узнал. Я уже понял: он всегда знает. Откуда — не важно. Важно, что он приходит. Что он не боится. Что он, в отличие от меня, не сломался под грузом потерь. А потом он отправился к могиле Сэма. Я узнал об этом от Бамблби, который в тот день патрулировал Лос-Анджелес в своей альт-форме. Би сказал, что видел Томми на кладбище Forest Lawn — тот стоял у скромной серой плиты, положив на неё цветы и маленькую модельку жёлтого Camaro. Би не стал подходить. Он просто ждал у обочины, пока Томми не ушёл, и когда человек заметил его и печально хмыкнул, Би понял: он тоже помнит. Он тоже скорбит. Я не верю в загробную жизнь — по крайней мере, в том смысле, в каком в неё верят люди. Но когда Томми рассказывал мне о Праймусе и Юникроне — о братьях, которые спят и ждут, пока их дети не уйдут, — я подумал: возможно, Сэм тоже где-то там. Не как Искра. Не как призрак. А как часть чего-то большего. Чего-то, что мы, трансформеры, ещё не научились понимать. Я думаю об этом каждый раз, когда вижу закат. Те, кого удалось спасти Джаз жив. Он стоит рядом со мной на этом холме, и его оптика сияет в сумерках, как два сапфира. Я помню, как Мегатрон держал его в когтях — и как Томми спикировал с неба с пузырьком зелья. Джаз тогда сказал: «Эй, малыш, а ты вообще кто?» — и Томми ответил: «Я твой ангел-хранитель». Джаз смеялся. Он всегда смеётся, даже когда больно. Айронхайд жив. Сентинел почти убил его — выстрелил в упор, и только вмешательство Томми спасло старого оружейника. У Айронхайда до сих пор осталась вмятина на плече — он принципиально не даёт Рэтчету её выправить, говорит, что это «боевая отметина, а не дефект». Когда Томми в очередной раз появился на базе, Айронхайд рявкнул: «Опять ты, ангел-хранитель!» — но в его голосе было тепло. Я слышал. Рэтчет жив — без ноги, с протезом, который ему помог собрать Томми. Протез скрипит, и Рэтчет ворчит, но когда Томми приходит, медик первым делом проверяет его показатели. Не из профессионального интереса — из заботы. Я знаю этот жест. Я сам его делаю — сканирую Томми каждый раз, когда он появляется, чтобы убедиться, что он цел. Шрамы множатся, но он всё ещё жив. И этого достаточно. Бамблби жив — и каждое его «Welcome back», проигранное через радио, звучит громче и радостнее, чем предыдущее. Он помнит Сэма. Он помнит всех, кого мы потеряли. Но он также помнит тех, кто остался, — и Томми в этом списке где-то на самом верху. Сквикс — маленький автобот, которого Изабелла починила с помощью Томми, — теперь повсюду следует за ним, когда тот появляется на базе. Я вижу, как Томми гладит его по ржавому корпусу, и в этом жесте столько нежности, сколько я не ожидал от того, кто пробует на вкус энергию моих врагов. Он странный. Он заботится о самых слабых. Он спас тех, кого я уже не надеялся спасти. Я не знаю, кто он. Путешественник между мирами? Да. Дэми, впитывающий чужую магию? Да. Хаос, который появляется и исчезает по своим законам? Да. Но для меня он — друг. Один из немногих, кто не пытался меня изменить, не требовал объяснений, не ждал, что я стану кем-то другим. Он просто был рядом. И этого, в конце концов, оказалось достаточно. Путешественник Он говорит о других мирах, как я говорю о разных континентах. Для него нет границ — есть только двери, которые можно открыть. Я не понимаю, как это работает. Я не спрашиваю. За столетия я научился принимать то, что выходит за пределы моего понимания. Иногда он говорит странные вещи. Называет меня «Прайм» — без титула, без «Оптимус». Иногда упоминает какие-то «фильмы» или «сюжеты», и я списываю это на его чудачества. Однажды он сказал, что я похож на «персонажа из блокбастера», и я не понял, что это значит, но на всякий случай запомнил. Я давно перестал пытаться анализировать его слова — у него своя логика, и она работает иначе, чем моя. Но она работает. Он появляется в самые тёмные моменты. Когда я был ослеплён яростью после предательства людей, он пришёл и сказал: «Не все — враги». Когда я сомневался в своём праве вести автоботов, он сказал: «Ты — не Сентинел». Когда я потерял веру в себя, он просто сидел рядом и смотрел на звёзды, и этого молчания было больше, чем любых слов. Я не знаю, вернётся ли он снова. Он всегда говорит «Я ещё вернусь» — и всегда выполняет обещание. Но я знаю, что вселенные бесконечны, а его путь лежит через них всех. Когда-нибудь он уйдёт и не вернётся — не потому, что погибнет, а потому, что его дорога уведёт его слишком далеко. Я готов к этому. Я приму это. Но пока он здесь — пока он сидит на траве, гладит Сквикса и говорит: «Закаты на Земле — одни из лучших», — я буду рядом. Я буду слушать. Я буду помнить. Потому что такие, как он, — редкость. Такие, как он, — доказательство того, что даже в самой тёмной вселенной есть место для хаоса, который спасает, а не разрушает. И за это я благодарен.