Часть 78

Пещера дышала сыростью — той особенной, глубинной, какая бывает только в местах, куда солнце не заглядывало никогда. Со стен сочилась влага, собираясь в тонкие ручейки, что сбегали по камню и пропадали в трещинах; порода здесь была тёмной, почти чёрной, испещрённой прожилками кварца, которые в свете факела вспыхивали и гасли, будто гора медленно, беззвучно подмигивала. Факел в руке Томми отбрасывал на стены длинные, пляшущие тени, и в их неверном свете каждый выступ казался то ли сундуком, то ли оскаленной пастью. Где-то в глубине, невидимые, шуршали крыльями летучие мыши — звук был тихим, как шёпот за стеной, и от этого под сводами становилось не страшно, а скорее интимно, словно пещера доверяла ему свою тишину. Он спускался уже около часа. Таббо остался наверху — возился с ульями, которые в очередной раз разорили медведи, — и Томми отправился в разведку один, без особого плана, просто потому что день был пуст, а пустота требовала заполнения. Он не искал ничего конкретного. Просто шёл, разглядывал породу, иногда останавливался, чтобы отколоть кусок угля или железа — привычка, въевшаяся в пальцы ещё с тех пор, когда он выживал в одиночку в лесу у деревни. Факел догорал. Он сменил его на новый — движение, отточенное до автоматизма: щелчок пальцами, сизая вспышка перед глазами, и вот уже полупрозрачная сетка инвентаря висит в воздухе, мерцая голубоватым. Ячейки выстроились ровной решёткой: факелы, кирка, немного еды, пустые слоты для будущих находок. Он коснулся ячейки с факелами — в руку лёг новый, ещё тёплый от магии крафта, — и старая палка с шипением упала в лужу. Интерфейс погас. А потом он увидел сундук. Тот стоял в небольшой нише, выдолбленной прямо в скале, — старый, покрытый пылью и паутиной, с петлями, тронутыми ржавчиной. Кто-то спрятал его здесь очень давно и, видимо, уже не вернулся. Томми опустился на корточки, провёл ладонью по крышке, стирая пыль. Замка не было. Он поднял крышку — петли всхлипнули, — и в свете факела блеснули два диска. Mellohi. Cat. Они лежали рядышком, как две монеты в кошельке, — одна с бирюзовым центром, другая с пурпурным. Ни царапины. Ни трещины. Будто их только вчера положили сюда и забыли. Томми взял их в руки — осторожно, словно те могли рассыпаться от прикосновения, — и долго смотрел, как свет играет на глянцевой поверхности. В груди у него что-то сжалось и отпустило — не восторг, не жадность, а тихое, спокойное удовлетворение, какое бывает, когда находишь вещь, которая тебе просто нравится. Без причин. Без смысла. Он убрал диски в инвентарь — туда, где они будут в безопасности, — и выбрался из пещеры уже к вечеру. Солнце, клонившееся к закату, заливало Главный Путь золотом и медью. Тени от дубов стали длинными, как вытянутые руки, а воздух — прохладным и густым, пахнущим вечерней травой и далёким дымом от чьего-то костра. Томми шёл по мосткам быстрым шагом, почти бежал, и в его пальцах, сжимавших два диска, дрожало нетерпение. Дрима он нашёл у строящегося моста через реку — тот как раз заканчивал укладывать последние блоки и стоял, уперев руки в бока, оценивая работу. Маска, как всегда, скрывала его лицо, но Томми уже научился читать язык его тела: расслабленные плечи означали хорошее настроение. — Дрим! — окликнул он, ещё не добежав. — Смотри, что я нашёл! Дрим обернулся. Томми подлетел к нему и, тяжело дыша, вытащил диски — Mellohi в левой руке, Cat в правой. — В пещере, — выпалил он. — Прямо в сундуке лежали. Представляешь? Я залез туда случайно, а они там. Как ждали. Дрим взял один диск — Cat — и повертел в пальцах. Его маска чуть наклонилась — жест, который Томми уже научился расшифровывать как заинтересованность. — Редкая находка, — сказал Дрим. — И что ты с ними собираешься делать? — Слушать, конечно! — Томми уже развернулся и зашагал в сторону Церкви. — Пойдём! Там тихо, и акустика хорошая. Я их в рамочки повешу. Прямо на стену, у алтаря. Все прихожане смогут послушать. — У нас пока не очень много прихожан, — заметил Дрим, но пошёл следом. — Будут, — уверенно ответил Томми. — Леди Прайм любит музыку. Церковь встретила их прохладой и полумраком. Свет, проходя сквозь фиолетовые и синие витражи, окрашивал каменный пол в холодные, неземные оттенки. Водопад Святой Воды тихо журчал у алтаря, и звук этот был похож на далёкий перезвон колокольчиков. Томми подошёл к стене, достал из инвентаря две заранее заготовленные рамки — простые, деревянные, — и аккуратно вставил в них диски. Mellohi — слева. Cat — справа. Рамки он повесил на стену, чуть ниже витража, так, чтобы каждый, кто войдёт, мог их увидеть. Потом он достал проигрыватель — старый, но надёжный, — поставил его на скамью и жестом пригласил Дрима сесть. Тот опустился рядом, и Томми, чуть поколебавшись, выбрал Mellohi. Диск скользнул в проигрыватель с тихим щелчком. Музыка полилась — мягкая, чуть меланхоличная, с долгими, тягучими нотами, которые взлетали под своды и таяли там, как дым. Томми откинулся на спинку скамьи, вытянул ноги и закрыл глаза. Он чувствовал, как напряжение последних дней — стройка, разговоры, мелкие стычки — уходит, растворяется в звуках. Дрим молчал. Он тоже слушал, и Томми ощущал его присутствие — спокойное, ровное, без обычной настороженности. Так они просидели почти весь трек, пока последние ноты не затихли, и в церкви снова стало тихо. — Они тебе дороги? — спросил Дрим. Голос его звучал ровно, но в нём проскользнула нота любопытства — не праздного, а скорее оценивающего. — Как символ? Или как память? Томми открыл глаза и посмотрел на него. — Дрим, — сказал он с лёгкой усмешкой, — это буквально пластик. Я могу купить такой же в лавке за доллар. Дрим чуть наклонил голову. — Тогда зачем ты их искал? — Потому что они красивые. Потому что музыка — это приятно. Потому что здесь, в церкви, они звучат особенно. — Томми пожал плечами. — Не всё должно иметь глубокий смысл. Иногда вещь — это просто вещь. Расслабься. Наслаждайся музыкой. Он снова откинулся на скамью и, недолго думая, привалился плечом к плечу Дрима. Тот на мгновение замер — Томми чувствовал, как напряглись его мышцы, — но почти сразу расслабился. Томми устроился поудобнее, прижавшись щекой к ткани зелёной толстовки, и довольно вздохнул. — Леди Прайм любит музыку, — повторил он. — А я люблю, когда тихо и красиво. Так что давай просто посидим. Дрим ничего не ответил. Но его рука, до этого лежавшая на колене, чуть сдвинулась — так, чтобы Томми было удобнее. И они остались сидеть в полумраке церкви, под безликим взглядом статуи, слушая, как вода журчит в алтаре и где-то за стенами затихает вечерний лес. Пчелиная ферма Таббо начиналась с идеи и трёх саженцев берёзы. Идея была проста: мёд. Мёд был вкусным, мёд был полезным, мёд можно было продавать, обменивать и, что самое главное, есть прямо из сот, пока никто не видит. Три саженца берёзы Таббо выменял у Понка в обмен на обещание больше никогда не смеяться над его лимонными деревьями (обещание он нарушил тем же вечером, потому что третий пожар действительно был забавным). Саженцы он посадил на небольшой поляне в двух минутах ходьбы от своего дома — там, где солнце грело землю с утра до вечера и где, по его расчётам, пчёлам будет комфортно. Пчёлы появились позже. Таббо приманил их цветами — высадил целую клумбу роз, пионов и сирени вокруг берёз, — и через пару дней над поляной уже гудел целый рой. Он построил ульи — деревянные, тёплые, с выдвижными рамками, — и расставил их между деревьями. Потом, увлёкшись, пристроил стеклянную оранжерею, где пчёлы могли летать в холодную погоду. Потом — маленький сарайчик для инвентаря. Потом — скамейку под берёзой, потому что сидеть на траве, конечно, приятно, но скамейка — это солидно. Томми пришёл на ферму в первый же день строительства. — Тебе помочь? — спросил он, стоя на краю поляны и разглядывая груду досок. — Ты умеешь строить ульи? — с сомнением спросил Таббо. Он сидел на земле, скрестив ноги, и пытался собрать рамку, но та упорно разваливалась. — Я умею строить всё, — ответил Томми. — Я построил церковь. Улей — это как церковь, только для пчёл. И без алтаря. И без витражей. Ну, ладно, это не как церковь. Но я справлюсь. Он сел рядом, взял доски и принялся за работу. Через десять минут у него в руках был готовый улей — чуть кривоватый, но вполне функциональный. Таббо осмотрел его, постучал по стенке, заглянул внутрь и вынес вердикт: — Криво. Но пчёлам понравится. — Пчёлы не разбираются в архитектуре, — заметил Томми. — Пчёлы разбираются в уюте, — возразил Таббо. — А у тебя уютно. Так началось их сотрудничество. Томми приходил на ферму почти каждый день — иногда помочь с рамками, иногда просто посидеть на скамейке, глядя, как Таббо возится с ульями. Они болтали о пустяках, спорили о том, какой мёд вкуснее — липовый или цветочный (Томми стоял за липовый, Таббо — за цветочный), и иногда просто молчали, слушая, как гудят пчёлы. Эти часы были лишены драмы — они были заполнены простым, незамысловатым удовольствием от работы и компании. Однажды Томми принёс с собой ведро краски — ярко-жёлтой, под цвет солнца, — и предложил покрасить ульи. — Чтобы пчёлам было веселее, — объяснил он. — Пчёлам всё равно, какого цвета ульи, — сказал Таббо. — Зато нам не всё равно. Красиво же. Ульи покрасили. Получилось и правда красиво — жёлтые домики на фоне зелёной травы и белых берёз. Таббо, глядя на них, вдруг рассмеялся: — Знаешь, это похоже на маленький город. Пчелиный город. Пчелоград. — Пчелобург, — предложил Томми. — Пчелосити. — Пчелополис. — Пчело... нет, твоё лучше. Пчелоград. Они переглянулись и засмеялись — не над шуткой, а просто так, оттого что день был хороший и мёд пах сладко, и пчёлы гудели ровно, как далёкий орган. В такие моменты не требовалось ничего иного: ни подвигов, ни откровений. Только солнце, берёзы и ощущение, что всё на своих местах. Уилбур появился на сервере в полдень — аккурат когда Томми, сидя на скамейке у пчелиной фермы, безуспешно пытался убедить Таббо, что мёд из магазина не может быть вкуснее свежего, потому что «это противоестественно, как сушёные яблоки против обычных». Таббо, прижимавший к груди банку с сотами, стоял на своём с упрямством, достойным лучших полководцев. Спор зашёл в тупик, и оба уже собирались перейти к аргументам последнего уровня — то есть к щекотке, — когда коммуникатор Томми пискнул, оповещая о входе нового игрока. — О, — сказал Томми, глянув на экран. — Уилбур. — Уилбур? — Таббо поднял голову, и его висячие уши чуть дёрнулись. Томми поднялся, отряхивая штаны. — Пойдём. Он, наверное, уже у спавна. Уилбур и правда стоял у спавна — долговязый, в своём неизменном жёлтом свитере поверх белой рубашки, с гитарой за спиной и круглыми очками, которые он то и дело поправлял на переносице. Выглядел он так, будто только что сошёл с обложки альбома инди-группы, и эта картинность была настолько естественной, что Томми, увидев его, невольно хмыкнул. — Ты опоздал, — сказал он вместо приветствия. — Сервер уже неделю работает. Мы тут без тебя всё построили. — Я не опоздал, — возразил Уилбур, поправляя ремень гитары. — Я появился в идеально выверенный драматургический момент. — Драматургический, — повторил Томми. — Ты сейчас реально сказал «драматургический»? — А какое слово тебе больше нравится? — «Вовремя». Или «кстати». Но это не кстати. Ты опоздал. Уилбур улыбнулся — той самой улыбкой, которая могла означать всё что угодно, от «я с тобой согласен» до «ты даже не представляешь, насколько ты неправ», — и повернулся к Таббо. Они обменялись рукопожатиями — коротким, но тёплым, — и Томми заметил, как взгляд Уилбура на мгновение задержался на рогах Таббо, на его висячих ушах, на хвосте, выглядывавшем из-под плаща. Не с любопытством чужака — скорее, с узнаванием. Они знали друг друга. Не так близко, как Томми и Таббо, но достаточно, чтобы между ними не было неловкости первых минут. — Ну что, — сказал Томми, хлопнув в ладоши, — давай покажу тебе наши владения. Тут недалеко. Он повёл Уилбура по Главному Пути — мимо Общественного Дома, где Дрим и Сэм как раз заканчивали укреплять крышу; мимо лимонного дерева Понка (уже четвёртого по счёту, но Понк не сдавался); мимо сувенирной лавки, которую недавно открыл Панз и в которой продавались таблички с надписями вроде «Я пережил суд над Сапнапом»; мимо пчелиной фермы, где Таббо с гордостью продемонстрировал ульи, выкрашенные в жёлтый, и даже дал Уилбуру лизнуть рамку с мёдом. Уилбур лизнул, одобрил и сказал, что это «вкус свободы». Томми закатил глаза. Закончили они у Церкви Прайм. Уилбур остановился на пороге, задрав голову, и долго разглядывал витражи, статую, водопад, диски в рамочках на стене. Потом присвистнул. — Это ты построил? — С Дримом, — ответил Томми, прислонившись плечом к дверному косяку. — Он помогал. — Дрим? — Уилбур повернулся, и в его голосе промелькнул оценивающий интерес. — Вы, значит, ладите? — Иногда, — Томми пожал плечами. — Он нормальный. Не тиран, если ты об этом. — Я не об этом, — Уилбур снова посмотрел на статую. — Красиво. Правда. И музыка... — он прислушался к Mellohi, тихо игравшей из проигрывателя. — Это то, что ты нашёл? — Ага. В пещере. Мы с Таббо. — Хороший вкус. Они вышли из церкви и сели на скамейку у входа. Солнце клонилось к закату, и длинные тени пересекали Главный Путь. Где-то вдалеке Сапнап снова спорил с Понком — кажется, на этот раз из-за тыквы. Уилбур проводил их взглядом и вдруг сказал: — Знаешь, я тут подумал. — Опасное занятие, — заметил Томми. — Я подумал, — продолжил Уилбур, пропуская шутку мимо ушей, — что на этом сервере не хватает идеи. Общей. Такой, чтобы люди собрались вокруг неё и почувствовали себя частью чего-то большего. Не просто кучкой игроков, а общностью. Томми покосился на него. Уилбур смотрел вперёд, на закат, и его лицо, освещённое золотым светом, было почти торжественным. Он явно готовился к этому разговору. Возможно, репетировал. — Ты про что? — спросил Томми, хотя уже догадывался. — Про нацию, — сказал Уилбур. — Независимую. Свободную. Где правила устанавливаем мы сами, а не администратор. Где нет чужих законов, навязанных сверху. Где... — Уил, — перебил его Томми, — Дрим — хозяин сервера. Он просит не взрывать чужие дома и не воровать вещи. Если это для тебя тирания, то боюсь представить твою реакцию на налоги. Уилбур осёкся. Моргнул. Потом рассмеялся — коротко, сухо, но без обиды. — Ты не понимаешь, — сказал он, отсмеявшись. — Дело не в правилах. Дело в принципе. В идее. Людям нужно что-то, ради чего они готовы... — Играть, — закончил за него Томми. — Им нужно играть. Тебе нужна сцена. И зрители. И роль. Уилбур замолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались. Томми заметил этот жест — едва уловимый, но красноречивый. Он знал Уилбура достаточно, чтобы понимать: тот не злится. Он обдумывает. Перестраивает. Ищет новый угол. — Ты всегда так прямо? — спросил Уилбур наконец. — Стараюсь, — ответил Томми. — Слушай, я понимаю, что тебе хочется действия. Драмы. Чтобы всё завертелось. Но, может, для начала попробуешь просто пожить? Построить дом, завести огород, поспорить с Сапнапом из-за тыквы? Это тоже весело. — Я не хочу огород, — сказал Уилбур. — Я хочу... — Сцену, — повторил Томми. — Ты актёр, Уил. И тебе нужен театр. Я не осуждаю. Но пойми: здесь, на этом сервере, люди просто живут. Они не готовы к революции. Может, и не захотят. А если ты начнёшь её форсировать — они просто уйдут. И у тебя не будет ни зрителей, ни сцены. Уилбур долго молчал. Потом снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел. — Ты изменился, — сказал он тихо. — Раньше ты был более взрывным. — Я и сейчас взрывной, — возразил Томми. — Просто я научился взрываться в нужную сторону. И не по людям. Уилбур кивнул — не соглашаясь, но принимая услышанное. Он поднялся, потянулся, хрустнул шеей. — Ладно, — сказал он. — Я подумаю. Но ничего не обещаю. — Думай, — разрешил Томми. — А пока — пойдём, покажу тебе место, где можно поставить дом. Там, у реки, хороший вид. И берёзы. Тебе понравится. Они пошли вдвоём по вечерней тропе, и Томми, шагая рядом с Уилбуром, думал о том, что этот человек — как пороховая бочка, которая сама себя поджигает. Он не желал зла — никому, кроме, возможно, собственного покоя. Но его натура требовала движения, конфликта, драмы — всего того, что Томми когда-то принимал за чистую монету. Тогда он верил Уилбуру. Шёл за ним. Сражался за его идеи, которые оказались лишь декорациями. Теперь он смотрел на него иначе. Не как на врага. Не как на друга. Как на актёра, который ещё не выбрал пьесу — но уже примеряет костюм. Может, в этот раз пьеса будет другой. А может, и нет. В любом случае, Томми не собирался снова быть статистом в чужом спектакле. На следующее утро Томми пришёл к Дриму. Тот был у себя — в небольшом доме на отшибе, который он построил на скорую руку и который пока не планировал расширять. Внутри было пусто и чисто: кровать, сундук, верстак, пара факелов на стенах. Дрим сидел на полу, скрестив ноги, и перебирал инструменты — кажется, готовился к очередной стройке. — Ты занят? — спросил Томми, заглядывая в дверь. — Не очень. Заходи. Томми вошёл, сел на сундук и некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Дрим не торопил. Он продолжал перебирать инструменты, и только лёгкий поворот головы показывал, что он слушает. — Ты слышал про идеи Уилбура? — спросил наконец Томми. — Слышал, — ответил Дрим ровно. — Он хочет создать нацию. Независимую. — Да. И я хочу с тобой об этом поговорить. Не как с администратором. Как с человеком, который построил этот сервер. Дрим отложил инструменты и повернулся к нему. Маска, как всегда, скрывала его лицо, но Томми чувствовал: он внимателен. — Я слушаю. — Уилбур — не враг, — сказал Томми. — Он не хочет разрушать сервер. Он хочет играть. Это его натура. Ему нужна роль. Ему нужен конфликт. Если ты сейчас пойдёшь на него войной, ты дашь ему именно то, чего он хочет. Он будет сражаться не потому, что верит в свободу, а потому, что сражение — это его сцена. Понимаешь? Дрим медленно кивнул. — И что ты предлагаешь? — Дай ему поиграть, — Томми пожал плечами. — Пусть строит свою нацию. Пусть пишет законы, пусть произносит речи, пусть собирает сторонников. Дай ему поваляться в песочнице. Поиграет в революционера — и успокоится. Большинство его идей — это просто слова. Красивые, громкие, но слова. Если он начнёт переходить черту — ты вмешаешься. Но не раньше. — А если он не перейдёт черту? — Тогда проблема решится сама собой. Уилбуру станет скучно. Ему всегда становится скучно, когда нет конфликта. Он либо найдёт себе новую роль, либо уйдёт. Дрим помолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались — единственный признак того, что он обдумывает услышанное. — А если он перейдёт черту, но не поймёт с первого раза? — Тогда предупреди его. Дай ему второй шанс. Если он не поймёт и на третий раз — забань его на время. Не навсегда. На сутки, может, на двое. Чтобы остыл. И он остынет. Уилбур не дурак — он поймёт, что игра зашла слишком далеко. И никто не пострадает. Дрим долго молчал. Потом издал короткий смешок — не весёлый, а скорее задумчивый. — Ты говоришь так, будто знаешь его лучше, чем он сам. — Я знаю таких людей, — ответил Томми. — Я сам такой. Ну, почти. Я тоже люблю хаос. Но я научился отличать хаос от войны. — И в чём разница? — Хаос — это когда всем весело. Война — это когда всем больно. Я не хочу, чтобы здесь была война, Дрим. Я уже видел войны. Они ничем хорошим не заканчиваются. Дрим поднялся, подошёл к окну и некоторое время смотрел на улицу — туда, где за деревьями виднелись крыши первых домов. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я дам ему шанс. Пусть строит свою нацию. Но если он перейдёт черту... — Тогда ты вмешаешься, — закончил Томми. — И я тебя поддержу. Но не раньше. — Договорились. Томми поднялся, поправил рубашку и направился к выходу. У двери он обернулся. — Знаешь, — сказал он, — ты мог бы просто забанить его прямо сейчас и не мучиться. Но ты слушаешь. Это хорошо. Это значит, что ты не тиран. — Я не тиран, — подтвердил Дрим. — Я просто хочу, чтобы здесь был порядок. — Порядок — это скучно, — заметил Томми. — Но иногда полезно. Ладно, я пошёл. У меня там Таббо с пчёлами. Они его атакуют. Кажется, он их разозлил. — Чем? — Сказал, что мёд из магазина вкуснее. Дрим фыркнул. Томми махнул рукой и вышел. За его спиной тихо закрылась дверь, а впереди, за деревьями, уже поднимался вечерний туман — густой, молочный, обещающий новое утро и новые заботы.