Часть 79

Л'Манбург строился быстро — с той лихорадочной скоростью, какая бывает только у людей, уверовавших в собственную исключительность. Уилбур, стоя на недостроенной стене, размахивал руками, как дирижёр перед оркестром, и его голос — низкий, хорошо поставленный, с той особой театральной вибрацией, которую он оттачивал годами, — разносился над Главным Путём. Он говорил о свободе. О независимости. О том, что европейцы не должны жить по американским законам. О том, что Дрим — тиран, а Л'Манбург — последний оплот демократии. Томми стоял внизу, у ворот, и слушал. Точнее, делал вид, что слушает. На самом деле он разглядывал каменную кладку — Эрет постарался, стена вышла ровной, почти монументальной, — и думал о том, что Уилбур даже не замечает, как красиво его слова ложатся на ритм чужого энтузиазма. Он не убеждал людей. Он их завораживал. — Ты будешь с нами? — спросил Уилбур, закончив речь и спустившись к нему. Его глаза горели тем самым огнём, который Томми слишком хорошо знал. Огонь сцены. Огонь, требующий топлива. — Я здесь, — ответил Томми обведя рукой не большое пространство вокруг себя. — Гуляю. — Я не об этом. Ты подпишешь декларацию? — Нет. Уилбур остановился. Его улыбка чуть дрогнула, но он быстро вернул её на место — актёр, поправляющий маску. — Почему? Ты же всегда был за хаос. Это же твоя стихия! — Хаос — да. Революция — нет. — Томми пожал плечами. — Хаос — это когда всем весело. Революция — это когда всем больно. Я не хочу, чтобы здесь было больно. — Больно уже есть, — возразил Уилбур. — Дрим душит нас правилами. Мы не можем торговать, не можем строить, не можем... — Вы построили стену, — перебил Томми. — Вы написали декларацию. Вы поставили флаг. Дрим вас не трогал. Единственное, что он сделал, — это сказал: «Не торгуйте наркотиками». И ты решил, что это тирания. Уилбур замолчал. Его пальцы, лежавшие на ремне гитары, чуть сжались. Томми знал этот жест. Он означал, что Уилбур не согласен, но не хочет спорить — потому что спор с Томми всегда заканчивался не в его пользу. — Ты изменился, — сказал он наконец. — Раньше ты был более... — Взрывным, — подсказал Томми. — Я в курсе. Ты уже говорил. — Я хотел сказать «живым». Томми ничего не ответил. Он смотрел на стену, на флаг, на людей, которые носили камни и доски, — на Таббо, который возился с рамками для ульев, пристраивая их к внутренней стороне стены, и с Фанди, который пытался пристроить к стене смотровую башенку в форме рыбьего хвоста, — и думал о том, что «живой» в понимании Уилбура означало «управляемый». Живой — значит, готовый идти за ним. Живой — значит, верящий в его слова. А Томми больше не верил. — Я зайду к Таббо, — сказал он вместо ответа. — Ему, наверное, нужна помощь с фермой. — Таббо теперь гражданин Л'Манберга, — заметил Уилбур с оттенком гордости. — Я знаю. Я не гражданин. Я просто друг. И он пошёл по тропе, не оглядываясь. Влияние сервера Томми чувствовал физически. Это не было похоже на магию — скорее, на давление. Как если бы воздух вокруг стал гуще, тяжелее, и каждый вдох требовал чуть больше усилий, чем обычно. Он замечал это по тому, как менялись люди. Сапнап, всегда вспыльчивый, теперь взрывался по пустякам. Понк, обычно отходчивый, затаил обиду на Уилбура и не мог её отпустить. Даже Таббо, его Таббо, стал более... напряжённым. Более резким. Сервер подталкивал их к конфликту. Медленно, незаметно, как вода точит камень. Томми чувствовал это кожей — Дэми-восприятие, обострённое до предела, улавливало колебания чужих аур, их тревожность, их гнев. Но на него самого это не действовало. Ментальная защита, выстроенная ещё в Колдовстворце, держала удар. Он оставался собой — спокойным, отстранённым, наблюдающим. Но были и ограничения. Трансформация — та самая, которую он освоил благодаря способности Дэми впитывать чужие ауры и менять облик, — теперь давалась с трудом. Не то чтобы он часто ею пользовался, но сам факт, что привычная лёгкость исчезла, вызывал глухое раздражение. Попытка перекинуться в женскую форму требовала концентрации и запаса энергии — чужой ауры, которую нужно было сначала впитать, а потом перенаправить. Процесс был не из приятных. Вёрт когда-то советовал ему тренироваться с аурами постепенно, но Томми, как обычно, отложил это на потом. Теперь «потом» наступило, и он чувствовал себя так, будто пытается поднять тяжесть, к которой не готов. Впрочем, пока это не было критично. Женская форма ему сейчас не требовалась. Крылья — да, о крыльях знали. Филза проболтался, и теперь половина сервера была в курсе, что у Томми есть перья. Но на этом всё. Никто не знал о Дэми. Никто не знал о других мирах. Для них он был просто Томми — чувак с крыльями, немного странный, немного хаотичный, но в целом безобидный. И это его устраивало. Единственное, что оставалось при нём в полной мере, — это эмпатия. Обострённое чутьё на чужие эмоции. Он не читал мысли — просто ощущал настроение, как другие ощущают запах. Это позволяло ему предугадывать действия людей — не всегда точно, но достаточно, чтобы понимать, когда назревает драка. И сейчас, стоя на Главном Пути и глядя на то, как Уилбур снова забирается на стену для очередной речи, он чувствовал: драка назревает. Дрим напрягался. Сапнап искал повод. Понк точил зуб. А Уилбур, ослеплённый собственным красноречием, не замечал, что его «революция» — это просто пороховая бочка, к которой он сам подносит факел. Томми ходил между ними, как ходят между кострами — осторожно, но без страха. Он разговаривал с Дримом: «Дай ему время, он перебесится». Он разговаривал с Сапнапом: «Ты правда хочешь воевать из-за лимонного дерева? Оно уже четвёртое, чувак, смирись». Он разговаривал с Понком: «Я тебе новых саженцев принесу, только не лезь в это». И странное дело — рядом с ним люди успокаивались. Не магия. Просто аура. Тихая, ровная, как гладь озера в безветренный день. Рядом с Томми спорщики начинали слышать друг друга. Рядом с Томми даже Сапнап переставал орать. Сэм, с которым Томми проводил всё больше времени, однажды заметил: — Ты как якорь. Люди рядом с тобой... заземляются. Томми тогда хмыкнул и ничего не ответил. Но про себя подумал, что Сэм прав. Именно это он и делал. Заземлял. Держал. Не давал сорваться в пропасть. И всё же он не мог быть везде. Подписание Декларации независимости происходило в Камарване — том самом фургоне, который Уилбур построил для торговли зельями, а потом переоборудовал в штаб. Внутри было тесно и душно: факелы чадили, пергамент, разложенный на столе, топорщился углами. Уилбур зачитал текст — торжественно, с расстановкой, — и первым поставил подпись. За ним — Фанди. Таббо, чуть поколебавшись, тоже взял перо. Томми стоял у двери, привалившись плечом к косяку. Когда Уилбур протянул перо ему, он покачал головой. — Я не подписываю. — Почему? — Уилбур не удивился. Скорее, ожидал. — Потому что я не гражданин. Я здесь гость. Гости не подписывают декларации. — Ты мог бы им стать. — Не хочу. Уилбур помолчал, потом кивнул — коротко, сдержанно. Он был слишком увлечён моментом, чтобы спорить. Томми это понимал. И именно поэтому не стал задерживаться. Он вышел наружу и почти сразу увидел Дрима. Тот стоял на холме, в своей зелёной толстовке и маске, и смотрел на Л'Манбург с выражением, которое Томми не мог прочесть, но мог почувствовать. Напряжение. Ожидание. Холодная, сжатая пружина. — Они подписали, — сказал Томми, подходя. — Я знаю. — Ты объявишь войну? — Они объявили её сами. Томми встал между Дримом и стеной. Не физически — между ними было метров двадцать, — а фигурально. Его голос, когда он заговорил, был спокойным, почти усталым. — Вы оба понимаете, что это игра, да? Вы просто играете. Ты — в администратора, который защищает порядок. Он — в революционера, который борется за свободу. Но в этой игре будут реальные последствия. Реальные смерти. Реальная боль. Вы к этому готовы? Дрим помолчал. — Он перешёл черту. — Он ещё даже не подошёл к черте, — возразил Томми. — Он просто построил стену и написал бумажку. Ты можешь разнести его армию в одиночку, и ты это знаешь. Так зачем спешить? Дай ему поиграть. Дай ему успокоиться. Если он перейдёт черту — ты вмешаешься. Но не раньше. — Ты уже говорил это. — И скажу ещё раз. Потому что это правда. Дрим не ответил. Но и не двинулся с места. Томми воспринял это как маленькую победу. А потом с холма донёсся голос Уилбура — тот зачитывал Декларацию во всеуслышание, и его слова, подхваченные ветром, летели над сервером, как вызов. И где-то в глубине, под землёй, сервер слушал. И ждал. Война началась не с выстрела — с тишины. Та особенная тишина, что наступает перед грозой, когда воздух становится густым и вязким, а все звуки — шаги, голоса, скрип досок под ногами — кажутся приглушёнными, будто доносятся сквозь толщу воды. Томми чувствовал эту тишину кожей — она была плотной, осязаемой, как мокрая шерсть. Сервер затаил дыхание. Первые стычки прошли быстро и почти бескровно. Сапнап сжёг пару зелий в лагере Л'Манберга. Понк, всё ещё обиженный на Уилбура, присоединился к Дриму. Таббо пытался вести переговоры, но его никто не слушал. Фанди строил ловушки. Эрет... Эрет улыбался. И эта улыбка Томми не нравилась больше всего. Он помнил. Помнил ту комнату, выдолбленную в скале, с сундуками, на которых были выгравированы имена. Помнил кнопку. Помнил смерть. Но память — странная штука: она хранит факты, но не всегда подбрасывает их вовремя. Воспоминания о прошлой жизни приходили к Томми урывками, как обрывки старого сна, и в этот раз — в самый неподходящий момент — они просто... исчезли. Заблокировались. Словно кто-то накинул плотную ткань на ту часть сознания, где хранилась правда о предательстве Эрета. Он не думал об этом, когда шёл к Сэму. День был ясным, солнечным, и они договорились помочь друг другу с постройкой: Сэм расширял базу, Томми вызвался поднести доски. Работа была простой, почти медитативной — они пилили, стучали молотками, перекидывались короткими фразами. Сэм рассказывал о том, как хочет построить огромный подземный комплекс — «что-то вроде бункера, только красивее», — и Томми слушал его, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Сэм был хорошим. Не в смысле «добрым» — хотя и это тоже, — а в смысле «правильным». Рядом с ним не нужно было притворяться, не нужно было держать лицо. Он не пытался вовлечь Томми в политику, не спрашивал, почему тот не вступает в Л'Манберг, не давил. Просто строил. И Томми это ценил. Они как раз закончили с очередной балкой, когда коммуникатор Томми пикнул. «Wilbur Soot was slain by Dream». Томми замер. Его пальцы, сжимавшие молоток, побелели. «Tubbo was slain by Sapnap». Сэм, стоявший рядом, тоже услышал — его коммуникатор завибрировал синхронно. Он поднял голову, и его золотистые глаза, горевшие на фоне чёрных белков, встретились с глазами Томми. «Fundy was slain by George». Томми медленно опустился на скамейку. Молоток выпал из его пальцев, глухо стукнул о землю. Он смотрел на экран коммуникатора, но не видел его — перед глазами стояла другая картинка. Та самая комната. Сундуки с именами. Кнопка. И голос Эрета: «Долой революцию, парни. Ей не суждено было сбыться». Воспоминание ударило, как ледяная вода. Он знал. Знал с самого начала — и забыл. Его память, обычно цепкая, как у всех Дэми, подвела его в самый важный момент. Заблокировала травму, спрятала её в дальний угол сознания, и теперь, когда всё уже случилось, она вырвалась наружу — бесполезная, запоздалая, жестокая. Он сжался. Колени подтянул к груди, руки обхватили плечи. Дыхание стало частым, поверхностным. Со стороны это выглядело как обычный приступ паники, но Сэм, который видел многое за свою жизнь, понял: тут другое. Он опустился рядом — не слишком близко, чтобы не давить, но достаточно, чтобы чувствовать: я здесь. — Томми, — позвал он тихо. Томми не ответил. Его глаза были прикованы к экрану, где одно за другим всплывали сообщения о смерти. — Ты не мог знать, — сказал Сэм. — И ты не мог помочь. Они сами выбрали этот путь. Сами захотели устроить резню. Томми знал, что Сэм прав. Но от этого не становилось легче. Потому что он мог знать. Должен был знать. И если бы он вспомнил вовремя — если бы его чёртова память не подвела его в самый важный момент, — он бы предупредил их. Он бы не дал им зайти в ту комнату. Он бы... — Я знал, — прошептал он. Голос был хриплым, чужим. — Я знал, и я забыл. Сэм ничего не ответил. Вместо этого он мягко, почти невесомо положил руку Томми на плечо. Ладонь была тёплой и тяжёлой — как якорь. Томми не отстранился. Они просидели так ещё долго — молча, слушая, как затихает эхо чужих смертей. В Л'Манберг он пришёл позже, когда солнце уже начало клониться к закату. Ворота были открыты. Внутри, у остатков фургона, сидели выжившие — Таббо и Фанди. Уилбур стоял чуть поодаль, у стены, и смотрел в пустоту. Его лицо было бледным, но глаза горели — не болью, а чем-то иным. Возбуждением. Он уже переваривал произошедшее, превращал его в историю, в легенду, в новую главу своей революции. Томми не подошёл к нему. Вместо этого он направился к Таббо и Фанди, возле которых уже сидела Алиса. Алиса — та самая, что редко появлялась на сервере, но когда появлялась, всегда оказывалась именно там, где нужна. В руках у неё был старый медицинский чемоданчик, одолженный у Понка, — она уже успела осмотреть Фанди, проверить, не осталось ли шрамов от возрождения, и теперь аккуратно перебинтовывала руку Таббо. Её голубые глаза были сосредоточенными, движения — точными, но в том, как она хмурилась, чувствовалось сдерживаемое раздражение. — Как они? — спросил Томми, опускаясь рядом. — Жить будут, — ответила Алиса, не поднимая головы. — Регенерация сервера сработала. Но шрамы могут остаться. У Фанди на животе — глубокий порез. У Таббо — рука. Я обработала. Томми кивнул и, не спрашивая разрешения, отодвинул край рубашки Фанди, проверяя. Шрам был тонким, серебристым — регенерация действительно справилась. Но он останется. Как память. В этот момент Уилбур, стоявший у стены, начал говорить. О том, что они не сдадутся. Что революция продолжается. Что их дело правое, а жертвы — лишь цена свободы. Его голос, хорошо поставленный, вибрировал в вечернем воздухе, и в нём звучала та самая театральная нотка, от которой у Томми сводило зубы. Алиса подняла голову. Её голубые глаза, – яркие, как два осколка льда – сверкнувшие в лучах заката, сузились. Под маской, которую она носила, её губы изогнулись в презрительной усмешке. — «Революционер», — произнесла она, и в её голосе прозвучало столько яда, что Уилбур, кажется, услышал, хотя стоял далеко. — Да он истеричка. Томми согласно угукнул. Он не стал ничего добавлять — слова Алисы были исчерпывающими. Он всё ещё проверял шрам Фанди, когда Алиса добавила, уже тише: — Ему не свобода нужна. Ему зрители. А вы — его труппа. И пока вы будете играть свои роли, он будет толкать вас на смерть. Снова и снова. Томми ничего не ответил. Он убрал руку с живота Фанди, выпрямился и посмотрел на Уилбура. Тот всё ещё говорил — о мужестве, о жертвах, о великой цели. И Томми вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни злости, ни сочувствия. Только пустоту. Алиса была права. Уилбур — актёр. И его пьеса ещё не закончена. — Пойдём, — сказал Томми, поднимаясь. — Тебе нужно отдохнуть. И вам, — он кивнул Таббо и Фанди. — Завтра будет новый день. И новая битва. А пока — просто живите. Алиса поднялась, захлопнула чемоданчик и, поправив маску, двинулась следом за ним. Уилбур проводил их взглядом, но ничего не сказал. Его голос, на мгновение запнувшись, снова зазвучал — ровно, уверенно, как и прежде. И в этом была вся его суть.