Часть 80

Переговоры начались в полдень, когда солнце стояло прямо над разорённым полем между Л'Манбергом и основной территорией сервера. Никто не хотел встречаться на чужой земле, поэтому выбрали нейтральную полосу — ту самую, где ещё вчера горели костры и валялись обломки взорванных зелий. Сейчас здесь было пусто, только ветер гонял пепел по вытоптанной траве. Томми пришёл раньше всех. Он сел на поваленный ствол дуба — старый, замшелый, ещё с тех времён, когда сервер только строился, — и молча ждал. На нём сегодня была укороченная толстовка-лонгслив с белым верхом, украшенным принтом в виде красного сердца с демоническими крылышками и рожками. Воротник, плотно обхватывавший шею, был красным, как и плечи; дальше рукава переходили в белый, а на манжетах снова становились алыми. Сзади свисал красный капюшон. Толстовка заканчивалась высоко, открывая пупок и талию, — достаточно, чтобы кушак, повязанный на бёдрах, был виден полностью. Широкий, красный, с длинными концами, заканчивающимися кисточками, он слегка покачивался при каждом движении. Бирюзовые карго-штаны — свободные, мешковатые, с множеством карманов — доходили до щиколоток. Массивные чёрные ботинки на толстой подошве глухо ступали по земле. Чёрные гетры на руках скрывали предплечья, но браслет из розового кварца на правом запястье поблёскивал в солнечном свете. Из-под ворота выглядывала зелёная бандана — старая, выцветшая, подаренная Таббо ещё на SMP Earth, — и Томми машинально поправил её, прежде чем перевести взгляд на приближающихся людей. На кончиках чёлки, спадавшей на лоб, ещё виднелись выцветшие светло-голубые пряди — наследие той бездумной покраски перед вылетом к автоботам. Первым шёл Дрим. Его походка была ровной, почти скользящей — так двигаются те, кто привык контролировать каждое своё движение. Чёрные перчатки без пальцев плотно облегали ладони, белая фарфоровая маска с нарисованным смайликом закрывала верхнюю половину лица, оставляя открытым рот. Чёрная водолазка под зелёной толстовкой с капюшоном, кожаные ремни с серебряными пряжками, перетянутые через грудь и удерживающие алмазный меч на спине. Высокие до колен сапоги с наколенниками. На поясе — зелья здоровья и огнестойкости, позвякивающие при ходьбе. Волосы — грязный блонд, — чуть растрёпанные ветром, падали на лоб из-под капюшона. Томми смотрел на него и думал о том, что никто никогда не замечает, как странно Дрим двигается. Слишком плавно. Слишком точно. Как хищник, который притворяется человеком. Его зубы — Томми видел их однажды, когда Дрим улыбнулся слишком широко, — были неестественно белыми и ровными, как у акулы или фарфоровой куклы. Ткань его толстовки никогда не пачкалась, а капли дождя, если присматриваться, слетали с неё сами собой. Он ел и пил чисто для вида, механически, без вкуса. И пахло от него не потом, не одеколоном — а чем-то резким и странным: озоном, как после грозы, хвоей, свежескошенной травой, металлом. Дрим не был человеком. И никто, кроме Томми, этого не замечал. Сейчас, когда ситуация накалялась, Томми особенно внимательно следил за его пальцами. Слишком длинными. Способными неестественно выворачиваться, когда Дрим думал, что никто не смотрит. Его губы почти никогда не дрожали от эмоций. Черты лица были слишком правильными, симметричными, как у статуи. И голос — ровный, спокойный, лишённый человеческих интонаций, — звучал так, будто он каждый раз заставлял себя дышать по человеческим законам. Знание было страшной силой. И оно вызывало у Томми лёгкий зуд в районе лопаток — там, где когда-то росли крылья. Следом за Дримом шёл Уилбур. Его походка была совсем другой — резкой, дёрганой, с той особой театральной энергией, которую он не мог выключить даже на переговорах. Каштановые волосы были растрёпаны и выбивались из-под знаменитой треуголки. Глаза блестели — нездоровым, лихорадочным блеском, какой бывает у людей, которые слишком долго не спали и слишком много говорили. Зрачки были расширены, и взгляд адресовался не столько собеседнику, сколько какой-то точке в пустоте. Синий мундир с золотыми эполетами и высокими пуговицами — когда-то гордость Уилбура — теперь был расстёгнут на груди, порван, покрыт копотью, пятнами от взрывов и сухой крови. Ткань пропахла порохом. Томми иногда задавался вопросом: влияет ли то, что Уилбур — сын Богини Смерти, на его страсть ходить по тонкой грани? Влияет ли на его любовь к драме, к опасности, к тому, чтобы заглядывать в бездну и улыбаться ей в ответ? Возможно. Но сейчас это не имело значения. Уилбур начал говорить. Его голос, хорошо поставленный, зазвучал над полем, и Томми почувствовал, как внутри у него что-то сжимается. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить условия мира, — начал Уилбур, и его интонация — та самая, театральная, — заставила Томми стиснуть зубы. — Мы, народ Л'Манберга, не желаем продолжения кровопролития. Но мы не можем и не будем поступаться принципами... Он продолжал. Слова лились, как музыка, и Томми видел, как Дрим слушает — молча, неподвижно, но его поза постепенно меняется. Пальцы чуть сжались. Голова наклонилась на долю градуса. Томми знал этот жест — он означал, что Дрим начинает злиться. Голос Уилбура всё повышался, жесты становились шире, и он уже не говорил — он декламировал. О свободе. О жертвах. О великой цели. Его зрачки были расширены, дыхание учащалось, и казалось, что он обращается не к ним, а к какой-то невидимой аудитории, собравшейся за его спиной. Дрим заговорил. Его голос — низкий, ровный, — прозвучал контрастом к вибрирующему тенору Уилбура: — Условия просты. Л'Манберг признаёт верховную власть администрации сервера. Вы отказываетесь от претензий на независимость. Вы разоружаетесь... — Никогда! — перебил Уилбур, и его голос сорвался на фальцет. Томми увидел, как эхо этого крика прокатилось по полю и затихло. И одновременно с этим голос Дрима начал меняться — едва заметно, почти неуловимо. Он становился глубже, объёмнее, словно к его обычному тону добавился второй слой — низкий, вибрирующий, расходящийся кругами. Эхо, которого не должно было быть на открытом пространстве. Эхо, которое не имело права существовать в человеческой глотке. Томми знал этот признак. Дрим начинал злиться — по-настоящему, — и его сущность, которую он так тщательно скрывал, начинала просачиваться наружу. Он встал. Движение было плавным, почти ленивым, но все замолчали. Даже Уилбур осёкся на полуслове. Томми стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Дрима. Потом перевёл взгляд на Уилбура. Потом снова на Дрима. — Бань его нахрен, — сказал он спокойно. — На сутки. Пусть остынет. Повисла тишина. Густая, как мёд. Уилбур замер с открытым ртом. Дрим медленно повернул голову к Томми. Его маска, как всегда, ничего не выражала, но Томми чувствовал: он обдумывает. — Ты серьёзно? — выдавил Уилбур. Его голос дрогнул. — Абсолютно, — ответил Томми, не глядя на него. — Ты не слышишь себя со стороны. Ты уже не ведёшь переговоры — ты играешь спектакль. А мы здесь не в театре. Мы пытаемся решить, как жить дальше. Уилбур хотел что-то возразить, но Дрим поднял руку, и он замолчал. В этом жесте не было угрозы — просто констатация факта. Администратор сервера прерывал игрока. — Я подумаю над этим, — произнёс Дрим. Его голос всё ещё отдавал эхом, но уже слабее. Томми кивнул и снова сел на ствол. Уилбур, всё ещё ошарашенный, отошёл к стене Л'Манберга — кажется, переваривать. Остальные — Сапнап, Понк, Таббо, — молча переглядывались. И в этот момент Томми, скрестив руки на груди и глядя куда-то вдаль, на линию горизонта, где лес встречался с небом, произнёс — негромко, словно сам себе: — Он меня уже достал своей жопоклюйностью. Дрим стоял в нескольких шагах. Томми знал, что он слышал, — его слух был острее человеческого. И он увидел то, чего не заметил бы никто другой. Его голова сделала лишнее движение — едва заметное, на долю градуса, — будто он хотел обернуться, но передумал. Плечи развернулись назад, как при разминке, — плавно, почти незаметно. Для человека с его вечно идеальной осанкой это было эквивалентом беззвучного смеха. Обычное телодвижение. Не зная его, ты бы даже не обратил внимания. Но Томми знал. Краем глаза он заметил, как край губ Дрима — той части лица, что оставалась открытой под маской, — на секунду дёрнулся вверх. Дёрнулся и замер. И Томми, продолжая смотреть вдаль, позволил себе крошечную, почти незаметную улыбку. Воспитательная беседа состоялась на следующий день. Томми выбрал для неё то же нейтральное поле, но на этот раз пришёл подготовленным. Он поставил два деревянных блока один на другой, взобрался на них и теперь возвышался над собравшимися, как лектор над аудиторией. Солнце било в спину, и его волосы — золотистые, с выцветшими светло-голубыми кончиками, — сияли в утреннем свете. Красный кушак с кисточками чуть колыхался от ветра. Чёрные гетры плотно облегали предплечья, браслет из розового кварца мягко блестел. Бирюзовые карго-штаны, мешковатые и свободные, хлопали на ветру. Перед ним стояли все: Уилбур с мрачным лицом, Дрим с непроницаемой маской, Сапнап, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, Таббо, крутящий в пальцах пустую рамку для сот, Фанди, прислонившийся к стене, Понк с ведром воды (на всякий случай), Эрет в своём неизменном красном плаще, и ещё несколько игроков, чьих лиц Томми не запомнил. — Значит так, — начал он, скрестив руки на груди. — Мы не будем ничего взрывать. Сапнап, это особенно тебя касается. Сапнап открыл рот, чтобы возразить, но Томми поднял палец, и он осёкся. — Я серьёзно. Три лимонных дерева, чувак. Три. Я всё снял на видео. Если ты ещё раз подойдёшь к чему-либо с факелом, я лично тебя в то озеро окуну. Понк, убери ведро, он понял. Понк, поколебавшись, поставил ведро на землю. — Л'Манбург, — продолжал Томми, переводя взгляд на Уилбура, — мы убирать не будем. Потому что, извините, построили уже. Стены стоят, флаг висит, Фанди башенку в форме рыбьего хвоста пристроил — красота. Но это не страна. Это даже на пригород не тянет. Это мини-место для людей по интересам. Хотите — стрип-клуб устраивайте. Хотите — голыми по улицам ходите. Хотите — пекарню открывайте. Никакого правительства. Никаких налогов. Все вопросы решаем на общем собрании — раз в неделю, в пятницу, например. Пришли, обсудили, договорились, разошлись. Никакой бюрократии. Никаких президентов. Уилбур хотел что-то сказать, но Томми опередил его: — Ты свою «нацию» получил. Стены остаются. Флаг остаётся. Ты сохраняешь лицо. Но ты не получаешь власть, которую хотел. Потому что, давай по-честному, кому из вас хочется платить налоги? — он обвёл взглядом собравшихся. — Никому. Никому не хочется тонуть в бумажной волоките. Это стресс. Огромный. Я видел, как от налогов седеют люди. Не здесь. Не сейчас. Дрим, стоявший чуть поодаль, молчал. Но его поза — расслабленная, но внимательная — говорила о том, что он слушает и, кажется, одобряет. — Порядок, — произнёс он наконец. — Технически Л'Манбург остаётся частью сервера. Никакой независимости. Никакой отдельной армии. Но и никакого давления. Это приемлемо. Томми кивнул и спрыгнул с блоков. Приземлился легко, по-кошачьи, и, отряхнув руки, повернулся к Уилбуру. — Ты согласен? Уилбур долго молчал. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Потом он медленно кивнул. Не потому что хотел — потому что понял, что проиграл. И что Томми, сам того не желая, подарил ему выход, сохраняющий лицо. — Вот и славно, — подвёл итог Томми. — А теперь — у меня к тебе личный вопрос. Ты в порядке? Уилбур моргнул. Вопрос застал его врасплох — Томми увидел это по тому, как дёрнулся его кадык. — Я... да, — выдавил он. — Вот и хорошо. Пойдём. Таббо, у тебя мёд остался? Я со вчерашнего дня не ел. Таббо, всё ещё стоявший с рамкой в пальцах, встрепенулся: — Остался. Липовый. — Отлично. Уилбур, ты с нами. Тебе нужно поесть. Ты бледный. И он зашагал по тропе, не оглядываясь. Таббо и Фанди двинулись следом. Уилбур, помедлив, пошёл за ними. Дрим остался стоять на поле. Его маска, как всегда, ничего не выражала, но плечи его были расслаблены. А край губ — той части лица, что оставалась открытой, — чуть-чуть, едва заметно, приподнялся. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре — белый лонгслив с красным сердцем, красный кушак, кисточки, покачивающиеся в такт шагам, бирюзовые карго-штаны с множеством карманов, — и думал о том, что этот странный человек, назвавший Уилбура «жопоклюем», только что закончил войну быстрее, чем любая армия. И, пожалуй, это было самое эффективное завершение конфликта, которое он видел за всё время существования сервера.