Часть 4

Минул год, сотканный из относительного покоя, и Микаэль, обуянный неутолимой жаждой битв и разрушений, вновь пустился в путь. Карин же, вместе с Финном, разделяла бремя забот о крошечном Элайдже и хлопот по хозяйству, помогая матери. Однажды, когда лето налилось соками, Карин, убаюкав Элайджу в плетеной корзинке, отправилась вместе с Финном пасти коз и овец. Собрав нехитрую снедь и кувшин с прохладной водой и молоком , дети двинулись к изумрудному пастбищу. День выдался дивный, солнце ласково касалось земли. Финн, озорно помахивая прутиком, подгонял скот, резвящийся в сочной траве. Элайджа, уютно устроившись на коленях у сестры, тыкал пальчиком в пушистых овечек и заливисто лопотал, глядя на брата: – Ин-ин, ове! Приг’ дела! Карин нежно целовала его в макушку: – Смотри, Илия, какое чудо сестренка тебе покажет. Она бережно взяла ладошки брата в свои и сложила их лодочкой. В его маленьких ручках, словно по волшебству, начал распускаться бутон алого мака. Цветок затрепетал и закружился в причудливом танце, и вдруг из его сердцевины, словно яркая искорка, выпорхнула крохотная фея с огромными изумрудными глазами, острыми ушками и волосами цвета закатного пламени. Звонко рассмеявшись, она тут же растаяла в воздухе. Элайджа восторженно завизжал, требуя продолжения: – Ина! Ещё! И вот уже хоровод цветов, словно по мановению невидимой волшебной палочки, рассыпался стайкой дивных бабочек, порхающих в лучах солнца. Финн, примостившись рядом, зачарованно наблюдал за этим чудом, не забывая при этом очистить несколько яиц, чтобы подкрепиться. Карин налила всем парного молока и, ложечка за ложечкой, поила Элайджу и кормила размятыми овощами, опасаясь, как бы братик не подавился. Так они и сидели, наслаждаясь простым обедом и безмятежной компанией друг друга. Все чаще Карин одолевали тревожные мысли. Дети Эстер проводили с ней больше времени, чем с родной матерью. Девочка чувствовала напряжение, сгущавшееся в воздухе между приемными родителями, как перед грозой. Микаэль все реже бывал дома, словно одержимый маниакальной жаждой смерти . Эстер же становилась все более замкнутой, словно уходила в себя. Даже чуткий Финн это замечал, поэтому брать и сестра старались не отходить от младшего брата ни на шаг. Карин боялась за свою новую семью, за приемных родителей, но кто она такая, чтобы вмешиваться? Ей всего одиннадцать лет, память предков тяготит ее юное сердце, а жизнь еще не познана до конца. Просто потеряшка… Микаэль все чаще прикладывался к вину и, в хмельном угаре, называл Карин Фрейей. Девочке было больно слышать это имя, звучавшее как мольба. Финну становилось не по себе, ведь оно ассоциировалось у него с грустью и слезами сестры. Эстер же лишь поджимала тонкие губы, отворачивалась и хранила молчание, непроницаемое как ночь. Сейчас Финн и Карин чувствовали себя свободными и счастливыми, наблюдая, как маленький Элайджа, неуверенно переступая, пытается поймать ускользающую бабочку. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные акварельные тона розового и оранжевого. Карин собрала нехитрую посуду, уложила задремавшего Элайджу в корзинку и, вместе с Финном, погнала уставшее стадо домой. Возвращаясь, они напевали тихую мелодию, словно сотканную из воспоминаний, которую когда-то слышали от Эстер. Вечером за ужином Микаэль почти не разговаривал, лишь хмуро сверлил взглядом тарелку. Эстер, казалось, совсем не замечала его. Карин накормила Элайджу, нежно убаюкала его и, уложив в резную колыбель, села рядом с Финном. Они тихонько переговаривались, стараясь не разбудить малыша и не привлекать внимания взрослых, поглощенных своей отчужденностью. Ночью Карин проснулась от странного, смутного шума. Тихонько выскользнув из теплой постели, она на цыпочках подошла к двери и прислушалась. Из комнаты приемных родителей доносились приглушенные голоса, полные горечи и обиды. Девочка невольно замерла, прижавшись ухом к шершавой древесине. Микаэль кричал, обвиняя Эстер в черствости и равнодушии. Эстер отвечала тихо, но твердо, упрекая его в пьянстве и безответственности. Карин почувствовала, как в горле пересохло, а сердце бешено заколотилось в груди. Ей хотелось убежать, спрятаться от этих слов, словно от ударов, но она не могла оторваться от двери, словно прикованная невидимыми цепями. Вдруг дверь распахнулась, и Микаэль, шатаясь, вышел из комнаты. Увидев Карин, он запнулся, словно наткнувшись на невидимую преграду, посмотрел на неё мутным, затуманенным взглядом и пробормотал: "Фрейя… моя милая девочка?" Девочка испуганно отшатнулась, словно от прикосновения призрака, а Микаэль, махнув рукой, побрел прочь, словно тень, ускользающая в ночи. Карин, дрожа всем телом, вернулась в свою кровать. Она чувствовала, как мир, казавшийся таким уютным и безопасным, рушится на глазах, погребая под обломками ее детскую веру в незыблемость семейного очага. На следующий день взрослые вели себя так, будто ничего и не случилось. Эстер и Микаэль, пока стояла изнуряющая жара, отправились косить траву на зиму. Карин хлопотала по хозяйству, присматривая за младшим братом, а Финн пас скот. Закончив с готовкой, Карин взяла с собой Элайджу и пошла на речку стирать одежду, оградив мальчика заборчиком из гибких лиан. Элайджу развлекал белоснежный, сотканный из магии, пушистый котёнок, словно сошедший со страниц волшебной сказки. К обеду вернулись приёмные родители, и Эстер, отыскав Карин, помогла донести постиранные вещи. Микаэль нёс сына с его котом, а в другой руке – ещё одну корзину. Так пролетело ещё два года. Элайджа рос любопытным ребёнком, неотступно следовавшим за старшими братом и сестрой. Эстер заливалась смехом, наблюдая за проделками младшего сына: то он просился на ручки к сестре, то показывал брату язык, а тот в ответ грозил кулаком. Элайджа обожал спать с Карин и Финном, непременно посередине – так теплее, да и конечности удобно закинуть на кого-нибудь. Карин вместе с Микаэлем ходили в лес за мёдом. С помощью магии она умиротворяла пчёл, и они не нападали. Собрав немного, они возвращались домой и наслаждались молоком с мёдом и лесными ягодами, которые, казалось, были доступны круглый год. Микаэль часто уходил в дальние походы, заблаговременно пополняя запасы мяса и дров, чтобы семья ни в чём не нуждалась в его отсутствие. Он хотел взять с собой Карин, но боялся потерять её, несмотря на то, что она была неплохим лекарем. Его крохе едва исполнилось тринадцать лет, а ему уже поступали предложения отдать свою приёмную дочь. Ему было совестно, что он называл Карин Фреей, но она стала его утешением, его якорем в бушующем море скорби. В голову закрадывались дурные мысли – неужели жена ему изменяет? Она стала часто пропадать, возвращаясь домой поздно. Хоть он и был не особо внимательным после смерти Фреи, но многое замечал. Летом его жена редко бывала дома, и заботу о детях тянула на себе Карин. Он пытался поймать её с поличным, но безуспешно. А потом он узнал, что Эстер забеременела, но его грызло смутное чувство, что что-то не так. Это была не радость предвкушения нового члена семьи, а глухая тревога, поселившаяся где-то глубоко внутри. Микаэля мучили кошмары, в которых он видел искаженные страхом лица детей и слышал шепот, предостерегающий его от неминуемой беды. Он пытался отмахнуться от них, убеждая себя, что это лишь последствия тяжелых утрат и переживаний, но с каждым днем мрак сгущался, окутывая его сердце все сильнее. На заре весны, когда природа только начинала пробуждаться от зимней спячки, появился на свет крошечный Никлаус. Роды выдались мучительными, и мальчик родился таким слабым, что страх за его жизнь поселился в сердцах близких. Эстер, утомленная, но счастливая, сама нарекла дитя, а Микаэль, не отходя ни на шаг, крепко держал ее руку. Трое старших детей с любопытством и трепетом взирали на новорожденного брата. Карин, с нежностью взяв Никлауса на руки, прошептала: "Мы рады тебе, маленький брат. Твоя старшая сестра и братья будут оберегать тебя". Финн осторожно гладил его щечки, одаривая светлой улыбкой, а Элайджа, пораженный чудом появления новой жизни, поклялся быть хорошим братом и защитником. Он обещал научить Никлауса играм, но твердо решил не отдавать ему своего любимого кота.