Глава 11.

      Падме решила, что пора взять заслуженный перерыв: у них есть план действий, впереди долгое путешествие, к тому же они раскрыли статус отношений их новых спутников. Последние полторы недели были особенно утомительными, но это было лишь дополнением к той усталости, которую она чувствовала уже несколько недель до прибытия гостей-путешественников во времени.              Выгорание. Это случалось с самыми лучшими людьми, даже с теми, кто так страстно любил свою работу, как она. Желание спать целыми днями, невозможность сосредоточиться на работе, одиночество, вызванное невозможностью свалить на кого-то бремя своего тайного брака, ведь даже до того, как стало известно о присутствии ситхов в Сенате, никогда нельзя было быть полностью уверенным в том, кто заслуживает доверия. То, что старшая Асока, поручила ей более тщательно расследовать обстоятельства войны, придало ей новые силы, но ей действительно пора было отдохнуть.              А пока что вздремнуть во время путешествия на Лотал было просто замечательно. Кроме того, у Асоки и Энакина, старших их версий, будет время обсудить кое-какие вопросы, потому что Сила знала, что, похоже, все на этом корабле предпочитают погрузиться в свою миссию, чтобы избежать сложных разговоров.              Как раз когда она собиралась лечь, дверь открылась, и Энакин, не ее, а другой, открыл дверь в комнату.              — Прости. Я подумал… Неважно, — сказал он и повернулся, чтобы поспешно выйти.              — Нет. Подожди, — вдруг сказала Падме, надеясь, что он остановится.              Он так и сделал, хотя и не повернулся к ней лицом. Но теперь, когда он привлек её внимание, она не была уверена, что именно хочет сказать. Но должна была что-то сказать. И побыстрее, потому что у неё было ощущение, что в противном случае он совершит ошибку, случайно оказавшись с ней наедине.              — Я знаю, что все происходящее… мягко говоря, неловко, — начала она, и это вызвало у него ехидное хихиканье. — Но я хотела сказать, что рада, что ты смог жить дальше после того, как я — другая я — умерла. Это дает мне надежду.              Казалось, он раздумывал, уходить ему или нет, и Падме не удивилась бы, если бы он так и сделал. Но он удивил её и обернулся, чтобы посмотреть на нее.              — Надежду?              — Я стараюсь не думать об этом, — начала Падме, внезапно обнаружив, что веревка на поддоне очень интересна, поскольку она избегала смотреть на него, — но я не притворяюсь, что не знаю, что мы с Эни занимаемся опасным делом. Даже опаснее, чем я думала, зная, что ты и твоя Асока рассказали нам. Я знаю, что однажды меня могут убить. И я принимаю это, но меня всегда беспокоило, что Энакин никогда не сможет принять это и отпустить меня, если придет время, и жить дальше. Что он снова сможет быть счастлив. Даже с кем-то другим.              — Смог бы?              Падме не нужно было спрашивать, чтобы он пояснил.              — Не знаю. Может, и нет. Может быть, именно поэтому я понимаю. Может быть, поэтому я так упорно сражаюсь за то, чтобы прекратить эту войну, чтобы не узнать этого, но Эни? Он сожжет всё на своем пути, чтобы защитить тех, кого любит, даже если при этом случайно сожжет того, кого пытается защитить. Если бы он не смог… — Падме замолчала, не желая думать о том, что случится, если тот потерпит неудачу. Она видела, что случилось на Татуине, когда погибла его мать. Ничто не могло уберечься от его ярости и ненависти.              Наконец она посмотрела прямо на него и продолжила:              — Я рада, что Асока помогла тебе направить свои чувства на что-то продуктивное. Хотя у меня… смешанные чувства по отношению к… Империи.              Даже став на двадцать лет старше, Энакин, казалось, всегда держал свои эмоции открытыми, потому что конфликт в этой версии был очевиден в его выражении лица.              Затем он посмотрел в сторону, куда угодно, только не на её лицо:              — Это произошло не в одночасье. Какое-то время… долгое время я…              — Ты совершал ужасные поступки, когда умерла твоя Падме. Пока ты был учеником Сидиуса.              Это заставило его резко повернуться и снова посмотреть прямо на нее.              — Как… Как ты узнала?              — Твоя Асока умеет говорить правду, опуская важные детали и позволять людям делать собственные выводы. Но не только ты плохой лжец, но и я знаю своего Энакина. Я знаю… — Падме снова запнулась, не желая признавать правду, на которую слишком долго закрывала глаза.              Энакин Скайуокер был хорошим человеком. Она бы не вышла за него замуж, если бы не знала этого. Он был хорошим человеком с безграничной способностью любить. Но был сломлен, у него было столько проблем с гневом, доверием и одиночеством, столько обид и недопонимания, и он упорно не желал говорить о них ни с кем, даже с ней.              Но у них было так мало времени…. И хотя Падме знала, что проблемы Энакина рано или поздно придется решать, она игнорировала их, чтобы сосредоточиться на счастливых моментах и наслаждаться ими. Она пообещала себе, что после войны у нее будет время разобраться с этими проблемами, пережить неизбежные последствия того, что Энакин столкнулся со своими демонами, и тогда они смогут встретиться на другой стороне более счастливой парой. Более открытой и честной друг с другом. Исцеленными. Но, похоже, ожидание стоило ее второй половинке не только жизни, но и погрузило галактику во тьму и тиранию. Теперь, зная это, Падме не стала бы продолжать совершать столь наивную, хотя и благонамеренную ошибку.              — Прости меня, — наконец сказал он и, прежде чем Падме успела ответить, продолжил, — я знаю, что ты не моя жена, не моя Падме, и я не заслуживаю прощения за то, что сделал, сколько бы оправданий ни придумывали для меня люди. И что бы я ни делал, я никогда не смогу исправить положение людей, которым я причинил боль и чьи жизни разрушил. Но после твоей смерти я больше всего на свете хотел иметь возможность поговорить с тобой ещё раз и сказать, что мне очень жаль. Что я никогда не хотел причинить тебе боль или разочаровать. Это не то же самое, но я думаю, что это окольный путь Силы, чтобы дать мне это.              В этот момент он уже не был похож на того старшего, закаленного, упрямого человека, который спорил со всеми подряд. Теперь он звучал как чувствительный молодой человек, который слишком хорошо осознавал свои недостатки и так хотел угодить и помочь людям, что она полюбила его. В которого, как она была уверена, влюбилось и её второе «я» и продолжало любить после смерти.              — Моё прощение, тебе ничего не даст, но я уверена, что моя вторая сущность простила бы тебя, если тебе от этого легче, — сказала Падме.              Он ничего не ответил, но Падме каким-то образом почувствовала, что он хочет поспорить с ней об этом. Но она не собиралась ему этого позволять. Вместо этого, уже не чувствуя усталости и решив ухватиться за возможность, пока она есть, Падме сказала:              — Похоже, двадцать лет дали тебе больше терпения и смекалки в политике.              Он фыркнул.              — Нет. Вовсе нет. Я умею добиваться своего только тогда, когда императрица собирается выдвинуть инициативу, которая потенциально может подорвать власть Имперской армии и других исполнительных сил и способность под моим началом реально бороться с теми, кто будет препятствовать миру и свободе в галактике, гарантированным конституцией и общими законами Империи.              — Хорошо, — с ухмылкой сказала Падме, похлопывая по месту рядом с собой. — Расскажи мне, как устроена ваша версия Империи, Эна… прости. К тебе лучше обращаться как к Энакину или тебе удобнее…              — Вейдер, — быстро ответил он. — Это имя несет в себе груз совершенных мною поступков, независимо от их мотивов. И иногда, очень часто, несмотря на влияние Асоки, я всё ещё остаюсь им. Сколько бы оправданий ни было придумано для меня и сколько бы слепых глаз ни было обращено против меня, я не возьму себе имя Энакина Скайуокера, словно его повторное использование освобождает меня от всех грехов. Это бремя я буду нести до конца своих дней. Просто… Я бы не стал спрашивать тебя об этом, если бы не считал это необходимым, но…              — Не говори сейчас моему мужу. Я знаю. Думаю, сейчас это принесет больше вреда, чем пользы. Кроме того, все мы способны на зло, — заметила Падме. — А теперь давай. Давай поговорим о политике, Вейдер.              — Тебе это не доставляет неудобств. Разговор со мной, имею в виду.              — Нет. Я решила думать о тебе как о… скорее, шурине. Как о старшем брате Энакина. В этом есть смысл.              Вейдер не совсем улыбнулся, но уголок его губ определенно дернулся вверх от удовольствия, когда он сел рядом с ней.              — Асока лучше меня сможет все объяснить, так что, если что-то не поймешь, спроси у нее, когда она перестанет на меня злиться.              

══════ஜ▲ஜ══════

             Несмотря на то, что теперь у них было гораздо больше ответов, эти ответы только прибавили вопросов. Впрочем, он чувствовал, что ответы на них придут со временем. Однако, наблюдая за обменом мнениями между двумя путешественниками во времени, он понял, почему новое присутствие на Совете не беспокоило старшую Асоку; почему ей было так легко отговаривать его, когда он не соглашался с ней, когда они пытались выработать план действий на Корусанте; как она, казалось, спокойно относилась ко всему, даже к путешествию в альтернативное прошлое. По сравнению с тем, как он ежедневно общался со его альтернативной сущностью, Энакин представлял себе, что все это, ну, довольно легко.              Обычно приглушенное, но не до конца, присутствие Силы Асоки старшей ожило, когда она столкнулась со своим спутником, ее обычное спокойствие было нарушено, а выражение лица и поведение показывали, что она готовится к драке. И он не мог винить ее за это: его альтернативное «я» было огромным и подавляющим, его мощь в Силе, его устрашающий рост, мрачное и задумчивое выражение лица, его кипящий гнев, который, казалось, едва сдерживался, но при правильном толчке мог вырваться наружу. И хотя она не казалась слишком обеспокоенной его поведением, она явно прекрасно это понимала, и это испытывало её терпение, пока в конце концов она просто не отошла от него.              Так ли его воспринимали люди? Так ли было рядом с ним?              — Со мной всегда так? — спросил Энакин у Асоки. Своей Асоки. Единственная, кто остался в конференц-зале после того, как их старшие версии разошлись в разные стороны, а Падме отправилась отдыхать.              — Ты имеешь в виду постоянное чувство благоговения перед чем-то удивительным, что ты сделал? Да. Так всегда, — ответила Асока.              — Нет. Не это. То есть… не только это. Но разве я… — Энакин запнулся, прекрасно понимая, что, оскорбляя другого себя, даже случайно, он невольно оскорбляет самого себя. — Неужели я настолько властный и…              — Самоуверенный? И самовлюбленный? — сказала Асока.              — Наверное.              — Нет. Он гораздо хуже.              — Но ты же не хочешь сказать, что я не такой.              — Нет, — ответила Асока, но не так, чтобы это ее действительно беспокоило. Скорее, это было что-то, что просто было. Истина, которую не изменить.              — И поэтому ты ушла? — спросил Энакин и тут же пожалел об этом. Он уже давно обдумал, как попытается затронуть эту тему, когда старшая Асока объяснила, что иногда она не знает, где кончается её Энакин и где начинается она сама, потому что всё, что она делала, было так переплетено с ним. Но у него не было такта Падме и Оби-Вана или даже старшей Асоки, так что это просто вырвалось наружу. И, возможно, это вышло немного властно.              Асока выдержала долгую паузу, прежде чем спросить:              — Почему я должна была уйти из-за того, что ты — это ты?              — Я не об этом, — сказал Энакин, стараясь не расстраиваться. Когда старшая Асока сказала ему это, все стало понятно. Ну, не совсем смысл. Это не имело смысла до тех пор, пока он не столкнулся с подавляющим присутствием своего второго «я». В конце концов он спросил: — Тебе было бы сложнее разобраться во всем? Потому что я бы мешал?              Задним числом он подумал, что это имело для него еще меньше смысла, чем когда впервые задал этот вопрос. Но на лице Асоки появилось понимание, и Энакин почувствовал, как она засомневалась, и отвела от него взгляд, словно хотела солгать, потому что так было бы лучше. Но в конце концов, как и всегда, Асока решила сказать правду.              — Не совсем. Даже не большая часть. Но… частично, да, — призналась она. — И прежде чем ты найдешь способ обвинить себя во всем этом, скажу, что я не имею в виду, что ты действительно имеешь к этому отношение. Я имела в виду, что долгое время у меня всегда был ты, на которого я могла опереться, ты всегда и во всем меня успокаивал. Я знала, что ты сделаешь, знала, куда ты меня направишь, а если и нет, то могла спросить, но не знала, что буду делать без твоей поддержки. Вот что я хотела сказать. Я не пыталась сказать, что больше не хочу видеть тебя в своей жизни или в чем-то нуждаюсь в тебе, но из-за этого мне пришлось уйти. И… мне жаль, если я причинила тебе боль.              — Меня это не очень задело, — сказал Энакин. Но это была ложь. Ему было больно. Обидно, что она даже не попыталась связаться с ним после этого и сообщить, что с ней все в порядке. Он был зол на неё за то, что она была эгоисткой и думала только о себе. Зависть к тому, что она была достаточно смелой и делала то, что считала лучшим для себя, несмотря на последствия, а он был слишком труслив, чтобы осмелиться. Но ему было слишком стыдно признаться во всем этом. Поэтому, взяв пример с Асоки, он ответил тем, что все ещё было правдой, но гораздо менее болезненной. — Я думал, ты ушла, потому что я тебя подвел.              — Ты не подводил меня, Скайгай. Совет и Орден — возможно. Но не ты.              Энакин хотел было поспорить с ней, но искренняя улыбка на ее лице заставила его отказаться от этого, и он улыбнулся в ответ. Затем спросил:              — Ну как, удалось что-нибудь выяснить? Разобраться во всем?              Асока пожала плечами.              — Не очень. Но я многому научилась, научилась смиряться с тем, что не знаю, что с собой делать. Прошло всего семь месяцев по сравнению с целой жизнью джедая, и я постоянно твердила себе об этом, чтобы не расстраиваться… пока не появилась твоя вторая сущность.              — Как же ты с ним познакомилась?              — Три Призрака напали на меня, а он появился, чтобы спасти меня. Когда я заставила его рассказать, что произошло в будущем, я пыталась придумать, как убедить его отвезти нас на Корусант, чтобы предупредить джедаев, пока нас не схватили. Должна сказать, Скайгай, с твоим старшим «я» еще более утомительно иметь дело, чем с тобой. Я не думала, что ты можешь стать более… собой, — сказала Асока после небольшой паузы.              Энакин насмешливо хмыкнул.              — Я? Твое второе «я» должно быть ещё более вздорным, чем ты. Знаешь, когда мы летели на Корусант, она просто ушла от разговора со мной и Оби-Ваном, с таким видом, как будто галактика принадлежит ей?              Асока закатила глаза, а потом добавила:              — Надо сказать, ты думаешь, что теперь хорошо владеешь световым мечом… А твоя вторая сущность сдержала три световых меча, и даже не вспотела.              — Серьезно? И не будем забывать о тяговом луче. И ты бы видела, как твоя вторая сущность спорила с Советом, чтобы получить от них именно то, что хотела, и ни разу не дрогнула.              — Думаешь, ты сможешь получить запись из Храма?              — Посмотрю, что можно сделать. Думаешь, моя вторая сущность покажет мне, что именно он сделал с тяговым лучом?              Асока бросила на него скептический взгляд, но потом сказала:              — Я думаю, ты можешь попробовать.              Да. Асока была права.              — Ладно. Раз уж мы об этом заговорили, встреча с альтернативными, постаревшими версиями себя не так уж и неловка, как я думал, — сказал Энакин.              — Правда. Я начинаю думать об этом как о обретении старшего брата или сестры, о существовании которых я не знала. Это не так уж странно. Это даже делает всю эту историю со свадьбой менее неловкой, — сказала Асока с отрешенным лицом, и Энакин понял, о чем она думает.              — Слушай, похоже, они не хотят говорить об этом, так что… может, нам тоже не говорить об этом? — предложил Энакин.              — Договорились.              — Кстати, как давно ты знаешь обо мне и Падме?              Асока ухмыльнулась и ответила:              — Скайгай, я поняла это меньше чем за полгода, когда была твоим падаваном. Вы оба не так осмотрительны, как вам кажется, особенно рядом со мной, хотя вы, похоже, этого не замечаете.              — Да… Я подумал, что ты узнала, когда твоя старшая призналась, что знает, — покорно сказал Энакин. Но затем ухмыльнулся и сказал: — Готов поспорить, ты не знала, что мы женаты.              Это застало Асоку врасплох, и она замялась:              — Ч-что? С каких пор?              — С начала войны. За несколько месяцев до того, как ты стала моим падаваном, — самодовольно сказал Энакин.              «Ну конечно», подумала про себя Асока. Как только ей стало казаться, что она раскусила своего бывшего учителя, он все еще мог удивить ее. Потом она вздохнула и сказала:              — Ну, по крайней мере, я всё равно выиграла приличную часть пула ставок с 501-м.              — Ставок?              Асока отвела взгляд, хотя всё ещё улыбалась.