Глава 2. Письмо из дома

Стоящий в коридорах учреждения шум — нескончаемый поток голосов, сливающихся в монотонный гул, давил на мозг. Разговоры, смех, перебранки — всё превращалось в навязчивый звон, не давая сосредоточиться ни на одной мысли. Даже попытка отвлечься, погрузиться в себя разбивалась о эту стену звуков. С каждым днём раздражение росло, доводя до грани, и казалось, ещё немного — и нервы не выдержат, и он сорвётся, наорёт на всех, кто рядом. Но нет, пока ещё держался. Инстинкт самосохранения и тусклая надежда на возвращение домой пересиливали злость. — Юки Кайто! — громкий голос выбил его из задумчивости. Юки, лениво плюющий в потолок, тут же встрепенулся и перевёл взгляд на мужчину в форме, демонстративно крутившего в руках белый конверт. Ему хватило доли секунды, чтобы сорваться с места. В мгновение ока он оказался перед ним, низко поклонился, бережно принял письмо, сдержанно пробормотав: — Спасибо. — Опа, гляньте-ка, сестричка написала! — протянул один из старших сокамерников, с ухмылкой наблюдая, как настроение младшего взлетело вверх. — Завидую тебе. Юки улыбнулся, но отрицать очевидное не стал. Где-то там, за этими стенами, на свободе, его действительно кто-то ждал. Время здесь тянулось медленно, и за всё это время только она продолжала писать ему. Отец сначала тоже присылал письма, но потом, видимо, стало не до него — занялся другими делами. Ну и чёрт с ним. Сейчас важнее было узнать, что хочет сказать его мелкая. Он уселся на кровать, насколько возможно удобно, несмотря на жёсткий, как камень, каркас и тонкий матрас. Спать на нём было пыткой, но за полгода тело привыкло, перестав протестовать. — Ну, что написала твоя принцесса? Юки, не скрывая эмоций, перечитывал письмо снова и снова. Озадаченный переменой в его лице, тот же сокамерник решил поинтересоваться. Этот мужчина, кем бы он ни был в прошлом, имел одно железное правило — уважать женщин. Даже боготворить.  Говорили, он и попал сюда по этой причине. Для него каждая была "нимфой", и он готов был отдать за любую жизнь, если бы понадобилось. За такие принципы его здесь уважали. А кто думал иначе, уходили в атаз. — Стих написала… Красивый такой. — голос предательски задрожал, пока он пробегал глазами по родному подчерку. — Говорит, мол всё хорошо, но понятное дело, что она устала… Слова комом застряли в горле, и, будь что будет, но он не стал сдерживать слёзы. Здесь его понимали. Эти люди, пусть и закованные в стены, оказались ближе и надёжнее, чем те, кто окружал его на свободе. Они поддерживали его, и он отвечал тем же: помогал, заменял, выполнял поручения. Когда он только попал сюда, ему казалось, что всё будет хуже, но он нашёл здесь своеобразное тепло. Хотя никакие дружеские плечи не могли заменить ему свободу. Не могли заменить его младшую. — Я должен был подумать о ней… — глухо выдохнул он. — Если бы не пошёл к этому уроду, ей не пришлось бы тащить всё на себе. — У сестры твоей яйца покрепче твоих, — хмыкнул сокамерник. — Ты за мать мстил, и она это понимает. Так что справится. А вот если продолжишь ты так же держаться — выйдешь раньше, и тогда у вас всё будет. Только смотри, чтоб больше сюда ни ногой. Не как сейчас — сидишь и сожалеешь. Юки кивнул, сам прекрасно понимал и не желал вновь оказаться здесь, Сжимал письмо так, словно мог почувствовать тепло её рук, пишущих эти строки. — Да чтоб тебя, как ты это делаешь?! — раздражённо воскликнул его сосед, снова проиграв партию в шахматы. Юки слабо улыбнулся, спрятав письмо в карман. Он выйдет отсюда. Ради неё. ***** Тем временем рабочий день в Синдзюку подходил к завершению. Солнце медленно скрывалось за горизонтом, оставляя в небе пылающий след, переходящий в глубокий, тёмно-синий. Огоньки высотных зданий вспыхивали один за другим, наполняя район новой, ночной жизнью. Воздух становился прохладнее, но даже лёгкий ветер не мог рассеять запах асфальта и уличной еды, смешанный с городским шумом. Люди спешили домой или, наоборот, только выходили на улицы, чтобы раствориться в пьянящей ночи, полной огней, смеха и неоновых отражений. Юки закончила смену в ресторанчике семьи Кан чуть раньше обычного — хозяйка приехала и к её радости, не только освободила её, но и сразу же выдала оплату за неделю. Пусть и уставшая, но с лёгкостью в душе, девушка направилась домой, время от времени забегая в магазины, чтобы порадовать отца ужином. Она не спешила, наслаждаясь иллюзией обычного вечера, словно могла позволить себе забыть, что ждёт её за порогом дома. Дорога была знакомой, но каждый раз казалась немного другой. В этих переулках жизнь бурлила своей особой энергией. Где-то с балкона доносилась музыка, чья-то жизнь разливалась через открытое окно в мерцающий свет фонарей. Вдалеке слышался уличный музыкант, перебирающий струны старой гитары. Всё это было таким привычным и таким далеким. Казалось, если закрыть глаза, можно представить, что у неё обычный дом, обычная семья, что за дверью её ждёт что-то тёплое и настоящее. Но реальность не прощала мечты. Дверь не заперта. Значит, отец уже дома. Резкий запах дешёвого сётю, застоявшегося в стенах, ударил в нос сразу же, как только она переступила порог. Казалось, он пропитал собой даже воздух, даже мебель. В гостиной валялись пустые бутылки, смятые упаковки от закусок, на сером ворсистом ковре чернели пятна — от сигаретных ожогов или чего-то похуже. Посреди этого хаоса, беззвучно, как хищник в засаде, дремал сам виновник беспорядка. На мгновение в голове мелькнула тревожная мысль: а жив ли он вообще? Но стоило ей сделать шаг, как в тишине взорвался грубый голос, перемежающийся ругательствами. Вдохнув глубже, Юки поспешила спрятаться на кухне, отбросив идею уборки в дальний угол сознания. Через грязное, забрызганное чем-то красным стекло, открывался вид на ночное небо. Оно было усыпано звёздами, а холодный свет луны делал его похожим на иллюстрацию из сказки. Но сердце билось так, словно пыталось вырваться из груди, когда раздался звон разбитого стекла. За ним последовал звериный рёв. — Что ж ты будешь делать… — пробормотала она, направляясь на звук. Осторожно выглянув из-за косяка, Юки попыталась понять, что произошло, но обзор загораживал старый серый диван. В следующий момент пустая бутылка с треском ударилась о пол в нескольких сантиметрах от её ног, разлетевшись на осколки. Подлетает к совершенно не сменившему позу мужчин. Он всё так же сидел на полу, только теперь в его руках поблёскивал острыми краями обломок стекла — «розочка». — Ты вообще в своём уме?— вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — А если бы ты попал в меня?! Голова семьи, покачнувшись, медленно поднялся, не выпуская импровизированное оружие. Голос его был сиплым, пьяным, заплетающимся, но слова звучали слишком отчётливо: — Да и слава богу. Нехуй шастать в моём доме, где попало. Юки непроизвольно попятилась, напрягая тело, готовясь к худшему. Отец шагнул вперёд, раскачиваясь, как хищник перед прыжком. — Какого хера ты всё ещё здесь? — в его голосе было нечто змеистое, опасное. — Я тебе, кажется, понятным языком сказал: съеби отсюда по-хорошему. Дыхание сбилось, мысли путались. Бежать? Защищаться? Он был пьян, но это не делало его менее опасным. — Ты отупела? Или, как твоя мамаша, дурочку строишь?! Удар пришёлся резко, хлёстко — тыльной стороной ладони, пощёчина, но не просто так: перстень на его пальце вспорол кожу, оставив на щеке жгучий след. Юки не успела даже вздохнуть, как повторный удар развернул её лицо в другую сторону. — Шлюха малолетняя! — завопил он. — Пиздуй туда, где пропадаешь с утра до ночи! Перед глазами плыл туман, слёзы жгли, но не из-за боли — из-за ярости, бессилия. Тело тряслось, но не от страха, а от сдерживаемого крика. Она должна была уйти. Сейчас же. Но стоило ей двинуться в сторону выхода, как сильная рука схватила её за плечо. Всё произошло за секунду: резкий рывок — и она полетела на пол. Голова ударилась о край ковра, но не так сильно, как могла бы — там, где она была мгновение назад, вонзился стеклянный обломок. Разлетевшись, он впился в руку нападавшего, вызвав его яростный рёв. Шанс. Юки сорвалась с места, схватив с вешалки первую попавшуюся кофту. Выскочив за дверь, она не оборачивалась, не позволяя себе даже мельком посмотреть назад. Она знала: стоит ей повернуться — и за спиной будет смерть. Но даже когда ноги вынесли её прочь, даже когда прохладный воздух ночного города ударил в лицо, даже когда свет далёких окон казался спасением — ужас не отпускал. В висках стучало. В ушах всё ещё звенел его голос. Она не знала, куда бежит. Но знала одно — назад дороги нет.