Часть 11. Париж. До встречи.

Я проснулась за несколько часов до вылета. Окно было распахнуто, и лёгкий сквозняк трепал край занавески, словно напоминая, что этот день не будет похожим на остальные. Где-то за тонкой гранью утреннего полусна я уже знала — держать дистанцию будет непросто. Но я пообещала себе: всё будет только профессионально. Только работа.Я собрала волосы в строгий пучок, надела светло-серый костюм — идеальный по форме, холодный по тону. Он был как броня. Подчёркивал осанку и не позволял расслабиться. Внутри немного дрожало — как перед экзаменом или важным разговором, где нельзя сорваться. Когда я спустилась вниз, машина уже ждала. Водитель открыл дверь, и я спокойно, почти хладнокровно, заняла своё место на заднем сиденье. Через минуту сел и он. — Доброе утро, Егор Николаевич , — прозвучало от меня ровно, с лёгкой тенью безупречной вежливости. Ни лишнего тепла, ни упрёка. Егор повернул голову. Его взгляд скользнул по мне — быстрый, но внимательный. Он молчал. Уголки губ дёрнулись — то ли от раздражения, то ли от смешка. — Мы же не в офисе, — буркнул он. — Когда мы одни, ты можешь говорить со мной на «ты». Или тебе это теперь принципиально? Я повернулась к окну, сдерживая эмоции. Даже дыхание делала медленнее — чтобы не сорваться. — Я считаю, в поездке, которая связана с работой, уместно придерживаться официального тона, Егор Николаевич, — ответила я, по-прежнему глядя в окно. — Господи, — тихо выдохнул он. — Однажды ты сведёшь меня с ума. Аэропорт был наполнен суетой: чемоданы, крики, кофейные стаканчики и объявления по громкой связи. Я шагала чуть впереди, держа в руках папку с материалами, стараясь не оборачиваться. Он шёл рядом — молча, сосредоточенно. Но я чувствовала его присутствие. Оно давило, грело, раздражало и тянуло одновременно. Мы прошли в бизнес-зал. Он сел, закинул ногу на ногу, положив руку на подлокотник кресла. Я села рядом, но с краю — максимально формально. — Скажи, ты когда-нибудь сможешь просто быть собой при мне? — вдруг спросил он, не глядя, разглядывая экран телефона. — Я и есть собой, — коротко ответила я. — Просто без иллюзий. Он медленно повернулся. — Это не иллюзии, Алес. Это ты боишься чувствовать. Я сжала ручку, будто это была не ручка, а спусковой крючок. Но не ответила. В самолёте мы сидели рядом. Места было достаточно, но я всё равно ощущала его плечо. Тёплое, близкое. Едва слышимый аромат парфюма сводил с ума — не терпким шлейфом, а чем-то родным, знакомым, почти домашним. Я уткнулась в бумаги, делая вид, что занята делом, хотя каждое слово в отчётах плывёт перед глазами. Он молчал, но иногда его рука с планшетом медленно двигалась, и я ловила себя на том, что слежу за изгибом его запястья, за тем, как чуть подрагивает палец, когда он проводит по экрану. Чёрт. Я была холодной снаружи и кипящей внутри. — У тебя дрожат пальцы, — вдруг сказал он. — Волнуешься? Я подняла взгляд. Медленно. — От нехватки кофе, вероятно. — От лжи — тоже бывает тремор, — усмехнулся он. Я посмотрела прямо в его глаза. — Если вы хотите поговорить о лжи, Егор Николаевич, мы можем это обсудить на встрече с инвесторами. А сейчас я предпочитаю сосредоточиться. — Чёрт, — пробормотал он, слегка откидываясь назад. — Ты правда собираешься играть в эту игру до конца? — Это не игра. Это моя защита. Он не ответил. И до самой посадки в Париже мы больше не обмолвились ни словом. Аэропорт имени Шарля де Голля встретил нас ярким светом и лёгким гулом европейской речи, смешанной с запахами кофе, дорогого парфюма и свежевыпеченного круассана из ближайшего бистро. Было что-то странно домашнее в этой суете — как будто всё это уже где-то происходило. Может, в другом городе. Или в другой жизни. Я шла чуть впереди, держа в руках сумку, а за спиной — твёрдую уверенность, что сейчас не должно быть ни сантиметра слабости. Мимо пролетали другие делегации, гиды с табличками, туристы с камерами. Я старалась не смотреть по сторонам. Просто идти. На выходе нас встретил француз лет сорока с улыбкой профессионального водителя пятизвёздочного отеля. — Monsieur Bulatkin? — уточнил он. Егор кивнул, поравнявшись со мной. И опять это странное ощущение близости. Словно он стоял слишком близко не в физическом, а в каком-то другом, более опасном смысле. Слишком близко к тем границам, которые я изо всех сил пыталась отстроить. — Bienvenue à Paris, — сказал водитель, забирая наш багаж. — Ваша машина уже ждёт. Я позволила Егору идти первым. И только потом, чуть прикусив губу — от нерешительности или от злости на саму себя — последовала за ним. У машины он подал мне руку. Как тогда, когда мы только вышли из аэропорта. Как джентльмен. Я взяла её — мимолётно, сдержанно, но пальцы его были тёплыми, крепкими, и он чуть дольше удержал мою ладонь, чем позволяли правила приличия. Или подчинённо-начальнические отношения. — Спасибо, — выдохнула я, быстро отстраняясь. Машина плавно выехала со стоянки, и Париж начал разворачиваться перед нами, как дорогая открытка: один фасад сменял другой, балконы с коваными перилами, мансардные окна, серый камень домов, украшенных лепниной. Я смотрела в окно, пытаясь сосредоточиться на красоте города, а не на том, что сидит рядом.Но он молчал. И это молчание было куда громче слов. — Алессандра, — вдруг начал он, и я чуть вздрогнула от его официального тона, — ты собираешься игнорировать меня весь путь до отеля? — Я не игнорирую. Я работаю, — ответила я ровно, вытаскивая из сумки планшет. — У нас встреча через два часа. Я хотела освежить детали по презентации. Он чуть наклонился ближе — достаточно, чтобы я почувствовала, как мурашки прошлись по позвоночнику. — Когда ты говоришь таким голосом, хочется сорвать с тебя весь этот официоз, — прошептал он, почти касаясь уха. Я не ответила. Лишь медленно повернулась и посмотрела прямо в его глаза. — Егор Николаевич, если вы хотите, чтобы поездка прошла максимально продуктивно, предлагаю не переходить личные границы.Он откинулся назад, усмехнувшись. Улыбка — хищная, снисходительная. — Слишком поздно, Алес. Ты уже их пересекла. Давно. Когда мы подъехали к отелю — старинному зданию с колоннами, золотыми дверными ручками и красной дорожкой у входа, — Париж вновь напомнил о себе: аромат жасмина от клумб, шелест шин по мостовой, лёгкий ветерок, что играл моими волосами, пока я выходила из машины. Он не подал мне руку в этот раз. Лишь вышел первым, открыл дверь и наблюдал. Я выпрямилась. Подняла подбородок. Приняла весь город, как будто это не Егор привёз меня сюда, а я сама выбрала этот путь. И шагнула вперёд. С первых шагов в холле я почувствовала, как воздух становится другим — плотным, тёплым, насыщенным запахом пудры, дорогого дерева и чуть уловимого табака. Отель был именно таким, каким должен быть старинный парижский особняк: высокий потолок с лепниной, мраморные колонны, настенные бра с тёплым жёлтым светом и шелест английской речи в полголоса, будто каждый гость здесь знал, что громкий смех или лишнее слово — это нарушение неведомого этикета. По залу прошёл мужчина лет пятидесяти в классическом фраке — официант или, скорее, дворецкий. За ним шли две женщины — очевидно, американки, судя по акценту. Одна в красном пальто, другая — в черной шляпе с пером. Они на ходу хихикали, разглядывая фреску под потолком, и я на секунду позволила себе зависть: им можно смеяться. Они в отпуске. У них — Париж, у меня — роль. Егор подошёл к стойке регистрации, и я чуть отступила в сторону, как тень — чуть позади и чуть сбоку. Всегда в радиусе его внимания, но в пределах приличия. Администратор отеля был моложавым, с аккуратной бородкой и приторной улыбкой, как будто работал не в пятизвёздочном отеле, а на модном подиуме. — Monsieur Bulatkin, bienvenue, — сказал он с идеальным акцентом и протянул карточки от номеров. — Ваши апартаменты на верхнем этаже, с видом на Сену. И для вашей спутницы — смежный номер, как вы просили. — Parfait, — ответил Егор лениво и отодвинул карточку мне. Я взяла её молча. Почувствовала, как его взгляд упал на мою шею — именно туда, где прядь волос сдвинулась с шеи после моего резкого движения. Я молча подняла глаза. — Благодарю, Егор Николаевич, — сказала я отчуждённо. — Я поднимусь. — Не «Егор Николаевич», — тихо бросил он, приближаясь на шаг. — Мы же одни. — Здесь посторонние. Мы в отеле, — заметила я с холодной вежливостью, — и я на работе. Поэтому прошу прощения, но мне удобнее держать официальную дистанцию. Он ничего не ответил. Но во взгляде вспыхнул раздражённый отблеск. Один из тех, что появлялся у него в минуты, когда ему хотелось не соглашаться, а спорить. Он шагнул ближе — на грани. И вдруг… — Ты продолжаешь играть в эту игру? — спросил он тише. — В которой сама себе не веришь? Я резко повернулась. — Игра — это когда мужчина позволяет себе больше, чем положено. Я же просто следую правилам, Егор Николаевич, — подчеркнула я, чуть насмешливо, — которые вы сами же устанавливали. На мгновение он замер. А потом, как ни в чём не бывало, кивнул и прошёл мимо — в сторону лифта. Ветер от его плаща тронул подол моего пальто, и я поймала себя на том, что задержала дыхание. Не потому что он ушёл. А потому что на секунду я хотела, чтобы остался. У лифта нас догнала пара — мужчина в бежевом тренче и девушка в золотистом платье. Они смеялись, обнимались, вели себя так, будто Париж принадлежал только им. И я вдруг почувствовала себя ненастоящей. Как будто играю роль. Хотя, возможно, они — играли. В лифте было тесно. Я встала в дальний угол, стараясь не касаться Егоровой руки. Но лифт качнулся, и меня всё-таки повело — прямо к нему. Его рука мгновенно легла на мою талию — автоматическим, защитным, но пугающе интимным жестом. Он не убрал её сразу. И я — не оттолкнула. — Осторожно, — только и сказал он. — Всё в порядке, — выдохнула я, отходя в сторону. Лифт остановился. Он вышел первым. Я — следом. И только в коридоре позволила себе перевести дух. Наши номера действительно были смежными. Между ними — тонкая дверь. Та, что, если вдруг её открыть, создаст иллюзию близости. И я знала — именно такую иллюзию он хотел создать. Но я закрыла её первым делом. На ключ. Дважды проверив.И только тогда подошла к окну. Париж светился внизу, как сцена. А я была актрисой на бэкстейдже, которой запретили чувствовать. Я закрыла дверь с усилием — не просто щелчок замка, а жест, за которым стояла попытка отгородиться. От города, от себя… и, конечно же, от него. Сбросив пальто и поставив чемодан в угол, я медленно подошла к кровати. И замерла. В самом центре покрывала лежала коробка — из плотного тёмного картона с тонкой лентой, завязанной в идеальный узел. На коробке не было надписей, но и не нужно было. Я сразу поняла: это от него. Рядом лежал ещё один пакет. Лёгкий, с шуршащей тканью внутри. Я вздохнула, потянула ленту, и она послушно развязалась, как по волшебству. Первой оказалась одежда — деловой костюм, но не совсем официальный: жакет кремового оттенка, мягкий, струящийся, и юбка, сидящая на бёдрах так, как будто её шили по мне. Никаких бирок. Только тонкий аромат дорогого бутика и французской парфюмерии. Но когда я открыла второй пакет — мне захотелось закрыть его обратно. Там, на тонкой бумаге, лежал комплект белья. Не вызывающий, нет. Напротив — утончённый. Светло-пудровый, из шелка и кружева, настолько тонкий, что ткань будто растворялась на ладонях. Именно такое бельё не надевают «просто так». Его надевают, когда хотят, чтобы кто-то его снял. — Серьёзно? — прошептала я себе под нос и фыркнула. — И это, по-вашему, уважительное дистанцирование, Егор Николаевич? Я закрыла коробку резко, будто отрубила этим движение мысли. К белью прикасаться не хотелось. Только к раздражению — да.

***

Мы вышли из зала с лёгким шелестом шагов. За спиной — важная встреча, улыбки, рукопожатия, обещания. Впереди — Париж, вечерний, медленно погружающийся в золотой свет, и… он. Булаткин шёл рядом, молча. Не торопился. Я тоже молчала, надеясь, что он не заговорит. Но, конечно же, он заговорил. — Ты была безупречна, — тихо сказал он, когда мы приблизились к машине. Я открыла дверцу и села внутрь, не глядя. — Я просто делала свою работу, — ровно ответила я, скользнув взглядом по окну, как будто за ним было что-то крайне важное. Например, небо. Он устроился рядом, и машина плавно двинулась вперёд. — Но выглядела ты как с обложки Forbes. — Его голос был ниже обычного, как будто слишком близко к моему уху. Я повернулась к нему. Спокойно. Почти без эмоций. — Егор, — начала я, чётко, — я бы попросила тебя не делать таких вещей. — Каких именно? Он знал, о чём я. Просто хотел услышать это от меня. — Подарков. Одежды. Белья. Мы не в той ситуации, чтобы позволять себе подобное. Особенно ты — как руководитель. — Я не выбирал бельё, — буркнул он, опуская взгляд на свои руки. — Это стилист заказал. — Значит, ты его не отменил, — заметила я сухо. — Всё, что касается меня, ты одобряешь лично. Не так ли? Он посмотрел на меня — резко, с раздражением. Блондинистые волосы слегка упали на лоб, глаза — прищуренные, в них полыхнула искра упрямства. — Мне казалось, тебе важно чувствовать себя уверенно. — Мне важно, чтобы моё место в этой компании определяла моя работа, а не кружево на постели. Я сказала это спокойно. Без угроз. Просто факт. Но внутри дрожали пальцы. Он провёл рукой по лицу, как будто сдерживал что-то. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь спрятаться. — От чего? Он повернулся ко мне. Его колени почти касались моих. — От нас. — Нас нет, — ответила я тихо, с нажимом. — Есть проект. Есть ты — руководитель. И я — временная помощница. Булаткин усмехнулся криво. — А что, если я не хочу, чтобы ты была временной? Я смотрела на него, не мигая. — Тогда начни с уважения. А не с подарков. На какое-то мгновение между нами повисла тишина. Внутри неё было слишком много всего: несказанное, неотданное, неудержанное. Он долго молчал. Пальцы чуть постукивали по кожаному подлокотнику, как будто искали ритм, в котором он мог бы подобрать правильные слова. — Когда ты называешь меня по имени, мне хочется забыть, кто ты мне, — его голос стал глуже, с той почти опасной мягкостью, которая скользит по коже, как шелк, оставляя ожог. — А когда ты говоришь таким тоном… — он усмехнулся, коротко, беззвучно, — я вспоминаю, почему мне так чертовски тяжело держать дистанцию. Я посмотрела на него. Медленно. — Твоя проблема, — отрезала я и выдержала паузу. — А моя — не позволить себе забыть, что ты однажды выбрал не быть. Он чуть дёрнул челюстью. Этот жест я знала. Так он реагировал, когда слышал нечто, чего не хотел признавать. Как будто слова резали внутри. Но он — молчал. — Это… — хрипло выдохнул он, — не так просто, как ты думаешь. — Но ты ведь сделал выбор, Булаткин, — продолжила я, мягко, но с нажимом, — вот и уважай теперь мой. Мы ехали в полной тишине. Париж проносился за окнами — огни витрин, свет фонарей, мягкий вечер. А внутри машины всё стучало громче, чем снаружи. Он отвернулся к окну, как будто только это удерживало его от очередной фразы. Но пальцы на подлокотнике дрожали. Незаметно. Только для тех, кто смотрит слишком внимательно. Ночь выдалась слишком длинной, и слишком тихой для города, который никогда не спит. Я ворочалась в постели, глядя на узкие полоски света от фар машин, скользящие по потолку. Сердце билось не по графику. Мысли прыгали между переговорами, выражением его лица в машине… и тем, как он сказал моё имя. Просто — Алессандра, а будто задел кожу. Проклятье. Я тихо поднялась с постели. Пальцы чуть дрожали, когда я натягивала лёгкий кардиган поверх ночной сорочки. Никакой косметики, волосы слегка растрёпаны. Пусть. Я же не собиралась никого впечатлять — просто выпить бокал чего-то крепкого и вернуться в норму. И к себе. Коридоры были полутёмными и удивительно тихими. Бар располагался на первом этаже, за стеклянными дверями с мягкой подсветкой. Внутри — уют, мягкие кресла, парочка гостей у дальнего столика и полупустая стойка. Бармен был вежлив, едва кивнул и сразу понял по моему взгляду — мне нужно что-то быстрое, крепкое и без разговоров. Я выбрала бурбон. Чистый. — Мадам предпочитает одиночество с лёгким дымком? — с легкой полуулыбкой он пододвинул бокал. — Всё верно, — пробормотала я и села в угол у стойки, обхватив ладонями прохладное стекло. Первый глоток — обжёг. Второй — уже согрел. Третий… немного расслабил. Именно в этот момент я почувствовала чей-то взгляд. — Ну надо же, — раздался за спиной хриплый, чуть насмешливый голос. — Воришка алкоголя в ночное время? Это у нас новая тактика релаксации? Я не обернулась сразу. Просто глубоко вдохнула, прежде чем повернуть голову. Булаткин стоял, опершись локтем о край стойки, с тем самым выражением — когда губы чуть изогнуты в насмешке, а глаза всё уже раздевают. На нём была простая футболка, тёмные джинсы и приоткрытая молния на куртке. Он выглядел расслабленным. Но это была видимость. У него была привычка слишком внимательно смотреть — так не глядят просто ради флирта. Так смотрят, когда борются с собой. — Или ты теперь дежуришь по этажу, чтобы ловить подчинённых с алкоголем? — я повернулась к нему, откинувшись на спинку стула. — Только тех, кто крадёт бурбон после полуночи, — он сел рядом. — Особенно если они в халате и выглядят так, как будто только что сбежали от мыслей. Я прищурилась. — Возможно, я просто сбежала от костюма и твоих подарков, Булаткин. Это тоже утомляет. Он чуть усмехнулся, кивнул бармену, и тот налил ему то же, что и мне. — Ты действительно думаешь, что я ожидал от тебя благодарности? — его голос стал ниже. — Я хотел, чтобы ты чувствовала себя уверенно. Красиво. Потому что ты и есть… — он чуть качнул головой, — красивая. Даже в раздражении. Я рассмеялась коротко и беззлобно. — Я всё ещё твоя сотрудница, напомню. А не приглашённая на бал. — Когда мы вот так, одни, ты можешь не прятаться за формальностями, — он посмотрел на меня чуть дольше, чем позволительно. — И если уж красть алкоголь, то не в одиночку. — Тогда держи, — я протянула ему свой почти пустой бокал. — И, пожалуйста, не зови меня воришкой. Это слишком романтично для начальника. Он взял бокал, отпил. Медленно. — Уточним: слишком романтично для начальника, который тебе… не интересен? Или начальника, который когда-то отказался от тебя? Я замерла на долю секунды. — Хорошей ночи, Булаткин, — сказала я, поднимаясь с места. — А если решишь снова поиграть в метафоры и откровения — делай это, когда у меня в руках будет не бурбон, а договор о расторжении контракта. Я повернулась, собираясь уйти, но не успела сделать и двух шагов, как он догнал меня. Пальцы легли мне на запястье — не сильно, но достаточно, чтобы я остановилась. Я не сказала больше ни слова. Просто смотрела на его пальцы, всё ещё лежащие на моём запястье. Сила в них была мягкой, но ощутимой — как будто он держал не руку, а последнюю ниточку между нами, которую не хотел отпускать. — Алессандра, — его голос звучал тише, чем шум кондиционера в баре. — Ты ведь сама знаешь, что не всё так просто. Я медленно убрала руку. — Булаткин, — сказала я почти шепотом. — До утра. Я пошла по коридору. Ни шаг, ни дыхание не дрогнули. Но в груди — будто натянутая до звона струна. Я знала: он не сдастся. Но надеялась, что даст мне ночь без войны. Хоть одну. Я вернулась в номер и плотно закрыла за собой дверь. Скинула халат, надела сорочку, прошлась босиком по ковру, налила себе ещё немного бурбона в высокий бокал и прислонилась к подоконнику. Париж за окном не спал. Он жил, целовал, спорил, дышал. А я — стояла в своей сорочке, с заправленными за уши прядями, и пила за холодную голову, которой больше не было. Стук в дверь. Один. Второй. Третий — уже чуть громче. Я медленно подошла. Открыла. Он стоял там, как и стоило ожидать. Всё в той же чёрной футболке, и с таким взглядом, как будто то, что он собирался сказать, уже давно болело в нём. — Ты пришёл продолжить обвинения в воровстве алкоголя? — сухо спросила я, не давая себе поднять глаза выше его ключиц. — Я пришёл, чтобы ты перестала смотреть на меня как на мужчину, которого надо бояться… и снова увидела во мне того, кто может быть рядом. Я молчала. Он прошёл в номер. Я не остановила. — Ты не имеешь права… — начала я, но он закрыл за собой дверь и посмотрел так, что слова застряли в горле. — У меня нет права? — повторил он медленно, подступая ближе. — А ты имеешь? Ты имеешь право вот так называть меня «Булаткин», как будто между нами ничего не было? Я опустила глаза, прижимая бокал к груди. — Ты действительно хочешь, чтобы я делала вид, будто ничего не случилось? Я всё ещё твоя сотрудница. Я здесь по работе. И ты… — Перестань, — его голос стал грубее. — Ты произносишь эти слова, как приговор. Как будто это защищает тебя. Он сделал шаг вперёд. Расстояние между нами сократилось до одного дыхания. — Когда ты называешь меня по имени-отчеству, я слышу не уважение. Я слышу, что ты отстраняешься. От меня. Нарочно. Я сжала пальцы на бокале, так что стекло почти хрустнуло. — Твоя проблема, Егор, — прошептала я. — А моя — не позволить себе забыть, что ты однажды ты отрекся от своих чувств. Он чуть дёрнул челюстью. Этот жест был мне знаком. Так он реагировал, когда слышал правду, которую не хотел признавать. — Но ты ведь сделал выбор, Булаткин, — мягко, но с нажимом сказала я. — Вот и уважай теперь мой. Я хотела отвернуться. Сделать шаг. Хотела ускользнуть, как всегда — в контроль, в дистанцию, в роль.Но не успела. Он поймал меня за плечи, и на этот раз не было ни мягкости, ни просьбы. Он подтянул меня ближе, прижал к стене, и дыхание его сбилось. — Чёрт возьми, замолчи, — выдохнул он, уставившись прямо в глаза. — Просто… перестань говорить с этим холодом. Я больше не могу. Я не ответила. Только смотрела — в эти до дрожи прекрасные глаза. Белокурые волосы с пеплом спадали на лоб. Щетина. Пирсинг, чуть блеснувший в тусклом свете. И… этот взгляд. Я больше не могла дышать. — Тебе всё можно, Егор, — прошептала я, сдавленно. — Но только не со мной. Не после того, как ты однажды не остался. Он ничего не сказал. Вместо этого — приблизился ещё на полшага. И в следующий миг его губы — тёплые, настойчивые, почти яростные — накрыли мои. Поцелуй был таким, каким бывают только сдерживаемые чувства. Острым. Жадным. Слишком поздним. Слишком долгожданным. Я не сопротивлялась. Просто отставила бокал на ближайшую поверхность, обхватила его лицо ладонями и в какой-то миг, сквозь дыхание, прошептала: — К чёрту всё. Он улыбнулся губами, не отрываясь от моих. И я, впервые за долгое время, забыла, кем я ему была. Или не была. Именно в этот момент он перестал сдерживаться. Одним рывком он схватил меня за талию и притянул к себе, прижимая к стене так, что холод от неё пробежал по спине. Рука в волосах, другая — на бедре. Его поцелуй не был мягким. Он был голодным. Без предупреждения. Без паузы. Я сдалась ему в тот же момент. — Всё ещё держишь дистанцию? — хрипло спросил он, приближаясь. Я ничего не ответила. Только смотрела, как двигаются его руки. Как под тканью рубашки напрягаются плечи. Как на лице снова появляется эта тень — смесь желания, раздражения и… нежности. — Ты пришёл обсудить деловые вопросы? — я чуть наклонила голову. — Или просто хочешь услышать, как я опять назову тебя по имени-отчеству? Он подошёл почти вплотную. Я слышала, как меняется его дыхание. — Когда ты говоришь со мной так, у меня всё внутри… срывается с цепи, — прошептал он. — А когда ты вот в этом, — его пальцы скользнули по подолу сорочки, — я не могу думать о переговорах. Я отступила на шаг. Только чтобы он сделал шаг вперёд. Чтобы этот шаг сократил воздух между нами до напряжения. Я чувствовала, как дрожат его пальцы, когда он приподнял меня, как будто я ничего не весила. Моя спина оказалась прижатой к двери, ноги — обвили его бёдра. Я жадно тянулась к его рту, к его языку, к хрипам, которые он не мог сдержать.Он целовал меня, как будто мы могли исчезнуть. И в этом поцелуе было всё: прошлое, которое мы не прожили, будущее, которого мы боялись, и настоящее — дикое, острое, как тонкая нить между желаниями и запретами. Когда он опустил меня на кровать, я видела, как двигаются его руки, расстёгивая рубашку. Белокурые с пеплом волосы чуть растрёпаны, щетина тёмнее обычного, на губах — след от моих зубов. Я потянулась, провела пальцами по пирсингу в крыле его носа, и он чуть прикусил мою ладонь, не отводя взгляда. — Раздевайся я хочу видеть, как ты это делаешь. Медленно. Он улыбнулся уголком губ. — Командуешь? Или всё же сдаёшься? — Сегодня — просто хочу тебя. Всё. Я приподнялась на локтях, наблюдая, как он скидывает рубашку. Его тело — как грех, к которому меня готовили слишком долго. Рельефный живот, широкие плечи, след от старого шрама на боку. И этот взгляд — тёплый, почти одурманенный. Он опустился на колени у края кровати, проводя пальцами по моим лодыжкам, по внутренней стороне бедра… медленно, как будто запоминая каждый сантиметр кожи. Его дыхание — горячее, его губы — скользнули вверх, ближе… ближе… Он целовал мою кожу, как будто у него было право на каждый её сантиметр. Пальцы скользили вверх, по внутренней стороне бедра, и от каждого прикосновения у меня перехватывало дыхание. Я выгибалась навстречу, хваталась за простыни, потому что Егор умел не торопиться — и это сводило с ума. — Чёрт… — выдохнула я, когда он обхватил губами чувствительную точку чуть выше колена. — Булаткин… Он поднял взгляд — хищный, тёмный, с той самой усмешкой, от которой всё тело откликалось ниже пояса. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я ушёл? — Поздно, — прошептала я. — Теперь ты обязан закончить. Он рассмеялся глухо, почти злобно от желания, и раздвинул мои бёдра шире. Моя сорочка уже была поднята до талии, и его рука легла прямо туда, куда я мечтала. Он не был нежен. Он был жаден. И я этого хотела. Я застонала, когда он начал двигать пальцами, точно зная, как довести меня до грани. Он наблюдал за каждым моим вдохом, за каждой дрожью. — Скажи мне, — хрипло прошептал он, — ты думала обо мне… вот так? Ночами. Пальцы между ног. Моё имя на губах? Я зажмурилась, стиснув зубы. Он знал. Проклятый Булаткин знал, как я мучилась, как сгорала, как тонула в собственных желаниях. — Думала, — выдохнула я. — Ты был везде. В голове, в теле… внутри.Он рвано втянул воздух, и в следующий момент оказался сверху. Сорочка исчезла в сторону, мои ноги — обвили его. Я чувствовала, как натянулась каждая жила в его теле, когда он навис надо мной, прижимаясь всем весом. Его грудь была горячей, твёрдой, потной. Его рот — снова на моих губах, но теперь поцелуи были медленнее. Глубже. Он вошёл в меня резко. Глубоко. До конца. Я вскрикнула — коротко, сдавленно — не от боли, а от ощущения шока и дикого восторга. Как будто всё тело давно знало, как это будет — и всё же оказалось неподготовленным. Он заполнил меня целиком, и я почти потеряла дыхание. Егор замер — тяжело дыша, прикусив губу. Его взгляд пронзал насквозь. А потом — он начал двигаться. Медленно. Мерно. Но с такой силой, что кровать глухо стукалась о стену. — Чёрт… — прошипела я, выгибаясь навстречу. — Да… Он продолжал вдавливаться в меня — толчок за толчком, всё глубже, всё грубее. Пальцы впились мне в бёдра, удерживая так, будто я могла исчезнуть. Я чувствовала, как он пульсирует внутри, как жаждет большего. Моё тело отзывалось мгновенно — горячее, влажное, готовое к нему с каждой клеткой. Я обвила его ногами, прижалась теснее. Его лоб коснулся моего, дыхание сбивалось. Он не говорил ни слова — просто трахал. С жадностью. С ненасытностью. Как зверь, которого слишком долго держали на цепи. — Ты даже не представляешь, — выдохнул он, прерываясь на рывок, — сколько ночей я хотел это сделать. Как хотел раздвинуть тебе ноги. Почувствовать, как ты обжимаешь меня внутри. Я застонала громче. Мои ногти впились ему в спину, оставляя следы. Он ускорился — движения стали грубее, плотнее, в каждом — голод, злость, восхищение, страсть. Всё, что копилось. — Ты тёплая, влажная, идеальная, — прошептал он, целуя мою шею, языком очерчивая чувствительную линию. — Такая чёртова сладкая. Я кусала губы, чтобы не закричать. Но он почувствовал, как я приближаюсь, и стал работать пальцами на клиторе, не останавливаясь внутри. Меня начало трясти — волнами. Сначала лёгкими, потом всё сильнее. Я сорвалась в крик. Громко. Без стыда. Он не остановился. Он трахал меня сквозь оргазм, сквозь дрожь, пока я не начала захлёбываться в новом. Ещё глубже. Ещё безумнее. Он вжимал меня в матрас, тянул за волосы, целовал в губы, пока я почти не теряла сознание от накатывающего удовольствия. — Алессандра… — выдохнул он, глухо, почти со стоном. — Моя. Только моя. И с последним толчком он сорвался сам — сдавленно, яростно, до кончиков пальцев. Его горячая плоть пульсировала внутри меня, когда он кончил, прижав меня к себе, будто боялся, что я исчезну. Мы остались слитыми — потные, обессиленные, с учащённым сердцем и дрожью в бёдрах. Он лёг на меня, не отпуская, с головой у меня на груди. А я гладила его волосы, ощущая, как наше дыхание постепенно выравнивается. Он никуда не ушёл. На этот раз — он остался.