Часть 12. Когда прошлое среди гостей.

Я проснулась от запаха кофе. Не от шума. Не от света. Не от прикосновений. Просто — от глубокого, терпкого аромата, который тянулся из-за приоткрытой двери в коридор. Кофе и… что-то тёплое, сливочное. Булочки? Я моргнула, привыкая к свету, и медленно потянулась, ощущая каждую мышцу. Простыни были тёплыми, скомканными. А подушка пахла им — его кожей, парфюмом, прошлой ночью. На стуле лежала моя сорочка. На полу — его футболка. Смешанные вещи, как напоминание: это утро не обычное. На кухне он возился с кофемашиной, спиной ко мне. На нём были только тёмные спортивные штаны и распахнутая рубашка, чьи рукава он закатал. Свет из окна падал ему на волосы, делая их почти белыми. Он обернулся через плечо, и, заметив меня, усмехнулся. — Проснулась. Я подумал, что ты заслужила завтрак. — Ты готовишь? — я приподняла бровь и прислонилась к косяку двери, укутавшись в плед. — Иногда. Когда женщине после ночи со мной нужно восстановить силы, — с ленивой ухмылкой он подал мне чашку. — Кофе. Чёрный, как ты любишь. Без разговоров до второго глотка. Я взяла её. Пальцы соприкоснулись, и от этого простого жеста внутри будто защекотало. Я сделала глоток — и, правда, идеально. Сильный, с горчинкой, немного карамельный на послевкусии. — Признаю, — сказала я, — ты удивляешь. На столе уже стояли тарелки: круассаны, клубника, апельсины, чуть поджаренные тосты с маслом и сыром. Булаткин сделал всё сам — это было видно по неидеальной подаче и лёгкому беспорядку. — Это красиво, — тихо сказала я, садясь. — И уютно. Он сел рядом, ближе, чем нужно, и взял клубнику, поднёс к моим губам. — Тогда ешь. Без паники, без формальностей. Просто… утро. Просто ты и я. Я чуть приоткрыла рот, принимая ягоду, и его взгляд задержался на моих губах. Но он ничего не сказал. Лишь вздохнул и налил нам ещё кофе. — Если бы каждое утро было таким, — пробормотала я, — я бы, возможно, привыкла к тебе. — А я бы заставил тебя, — ответил он, спокойно, почти буднично. И в этом спокойствии было что-то пугающе искреннее. Мы ели медленно. Без спешки. Говорили почти шёпотом — о глупостях, о Париже, о том, как я однажды пыталась сварить кофе в чайнике. Я смеялась, он улыбался. Всё было по-другому. Почти как в кино, но без постановки. По-настоящему. И когда я дотронулась до его руки, не подумав, а просто — потому что хотелось, он не убрал её. Только переплёл наши пальцы.И этого было достаточно. Пока — достаточно.

***

Комната заседаний была светлой, просторной. Панорамные окна, стеклянный стол, прохладный аромат кондиционированного воздуха и глухой звук выключенных телефонов. За стеклом — Париж. Внутри — мы, представители двух компаний, плотная атмосфера сделок и решений. Я сидела рядом с Егором. Его рука в пиджаке лежала на колене, спина прямая, голос — ровный, уверенный. Он говорил об условиях, цифрах, ответственности, и я записывала. Взглядом — не на него. Не на экран. На документы. На безопасное. — …вот почему мы настаиваем на сохранении долей в проекте в рамках оговорённого срока, — закончил он, и в зале на пару секунд повисла тишина. — Понимаю, — ответил мужчина напротив, француз, с мягким акцентом и острым, почти жадным взглядом. — Условия ясны. Я бы предложил закрепить это в дополнительном приложении к договору. Но в какой-то момент… я перестала слышать слова. Изображение на экране расплылось, а мысли будто откололись от реальности. Слева мелькнул экран — проект аналитики. Слово «Partenariat» в заголовке. Но её взгляд расфокусировался. Она больше ничего не видела. Только это фото. Только это лицо. И Егор, сейчас рядом. Говорит о сделке, уверенно кивает. Он был рядом с моим отцом. Зачем? Когда? Почему? А теперь он — со мной. Образы сплелись. Его движения в темноте. Его шепот. Её стон в подушку. Его ладони на её груди. Его жадность. Как он её держал, как будто боялся потерять. Или — как будто хотел подчинить. Это была страсть? Или способ сблизиться? Сердце начало стучать громче. Руки стали липкими. Дыхание сбилось. В горле — будто комок. Она смотрела на Егора, но уже не слышала ни одного слова. Только чувствовала — опасность. Сомнение. Страх.Ты веришь ему, потому что хочешь верить. Но что, если Сергей был прав? Сергей. Его кабинет. Тот старый, потёртый снимок. Мой отец. И юный Егор. Его взгляд — тогда и сейчас — одинаково острый, непроницаемый, будто он знал что-то, чего не знала я. Или не должна была знать. Почему он был там? Почему — с моим отцом? Почему ничего не сказал? «Вы оба переплетены гораздо больше, чем тебе кажется». Фраза вспыхнула в голове, как искра. Я почувствовала, как пальцы непроизвольно сжали ручку. Где-то в груди — глухой, тяжёлый стук. Не от страха, нет. От незнания. От сомнения. От того, что мы были близки, настолько близки… а теперь я не могу даже спросить, не разрушив всё.Я повернула голову, бросила взгляд на Егора. Он что-то говорил, небрежно водя пальцем по экрану планшета. Сосредоточен. Как будто ничего не изменилось. А я не могла дышать. — Простите, — прошептала я почти беззвучно, встала из-за стола. — Мне нужно выйти на минуту. Не дожидаясь реакции, вышла в коридор. Белый, пустой. Дверь в дамскую комнату щёлкнула за спиной, и только тогда я позволила себе опереться о раковину. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. «Если ты хочешь узнать больше, тебе нужно быть готовой ко всему». Резкий укол — между рёбер. Как будто сама реальность издевалась. Ты ему веришь? Или он играет? Кем он был для твоего отца? Кем — для тебя? Тошнота подступила незаметно. Сначала лёгкая дрожь в кончиках пальцев, потом — в ногах, как будто пол под ней начал уплывать. Она сжала колени, стиснула челюсть. Я плеснула холодной воды на лицо, промокнула кожу салфеткой, даже попробовала выровнять дыхание. Всё было тщетно. Затем я услышала шаги и уже знала чьи они. — Алессандра! — голос Егора был глухим, сдержанным, но в нём слышалась тревога. Он шагнул ближе, нахмурился, вглядываясь в её лицо. — Что случилось? Она медленно обернулась. Несколько секунд просто смотрела на него — и впервые не могла прочитать ничего в его глазах. Только собственное отражение. Свою растерянность. Свой страх. Своё желание поверить ему. — Всё в порядке, — выдохнула она и отвела взгляд. Руки сжались в кулаки, потом снова расслабились. Она словно вынырнула из чьего-то сна — или кошмара. — Ты выглядела бледной, — сказал он мягче. — У тебя закружилась голова? — Просто… слишком душно, — выдала она первое, что пришло в голову. Губы чуть дрогнули в попытке изобразить улыбку. — Наверное, не стоило пить второй кофе натощак. Он всё ещё смотрел на неё, как будто ждал чего-то большего. Признания. Объяснения. Но она лишь медленно кивнула и сделала шаг назад, в сторону переговорной. — Всё хорошо, Егор. Правда. Я в порядке. Она прошла мимо, чуть задела его плечом — намеренно. Будто хотела сказать: не спрашивай. Не сейчас. Он не пошёл за ней сразу, но потом медленно последовал. В их взглядах было молчание, напряжённое и пронзительное. И что-то в этом молчании вдруг стало по-настоящему опасным. Потому что теперь между ними была не только ночь. Но и вопрос, на который она боялась услышать ответ.

***

В номере царила тишина, прерываемая лишь мягким шелестом страниц и глухим тиканьем наручных часов на прикроватной тумбе. Алессандра сидела у окна с бокалом чая, задумчиво глядя на закат, когда в дверь раздался лёгкий, едва уловимый стук. Она вздрогнула от резкости звука в этой почти медитативной тишине, отложила чашку и пошла к двери. На пороге стоял молодой портье в безупречно выглаженной форме. В руках он держал элегантную коробку — чёрную, матовую, перевязанную тонкой лентой цвета шампанского, настолько изысканную, что она сама по себе выглядела как подарок. — Для мадемуазель Аркадьевны, — произнёс он с лёгкой улыбкой, деликатно протянув посылку, и, получив благодарственное «спасибо», с коротким кивком исчез в коридоре. Алессандра осталась на месте, держа коробку в руках. Её пальцы невольно скользнули по гладкой поверхности, ощущая плотную ткань обёртки, в которой уже чувствовалась забота, намерение… и стиль. Она подошла к кровати, опустилась на край, сняла крышку, развернула лёгкую бумагу. Внутри — безмолвная элегантность. Платье. Воздушное, глубокого, бархатистого чёрного цвета. С открытыми плечами, тонкими бретелями, игриво спускающееся с талии шёлковыми складками. Оно было одновременно скромным и вызывающе чувственным — из тех нарядов, что подчёркивают не тело, а женщину. Каждый изгиб, каждый жест, каждый взгляд. Рядом — маленькая бархатная коробочка, как из старинных фильмов. Внутри — длинные, изящные серьги с каплями тёмного жемчуга, утончённые, почти винтажные, и серебряный браслет, тонкий, как линия на запястье, созданный не для того, чтобы кричать, а чтобы шептать о вкусе. На самом дне коробки — записка, сложенная пополам. Почерк — уверенный, слегка угловатый, но удивительно живой. Она развернула лист, и глаза её скользнули по короткому посланию: Сегодня в 19:00. Théâtre de la Ville. Билеты у меня. Если ты не занята. Если уж ты решишь прийти, то пусть весь зал не отводит от тебя взгляд. Е.Б. Она прочла строки раз, другой, третий — и где-то в груди, как вспыхнувшая свеча, разлилось мягкое тепло. Не улыбка даже, а нечто большее — выражение, в котором читалось и удивление, и тайная нежность, и, возможно, лёгкая дрожь оттого, как точно он умел попасть в тон её души. Алессандра взяла платье на руки, встала, подошла к зеркалу. Приложила его к телу — и на мгновение позволила себе вообразить этот вечер: театр, золотой свет люстр, шелест шёлка, взгляды, пробегающие по ней… и его — Егора, сдержанного, внимательного, смотрящего на неё с тем особенным выражением, от которого у неё сжимался живот. Она провела рукой по ткани, словно гладя не платье, а свои мысли, и впервые за долгое время позволила себе что-то большее, чем просто рабочий день. Сегодня вечером — она будет не просто ассистентом, не просто женщиной в его жизни. Сегодня она будет той, которую невозможно не заметить. Той, которую он выбрал. Парижский воздух в этот вечер был странно тёплым — таким, каким бывает только весной, когда город будто сам влюбляется в свои огни. Алессандра осторожно вышла из машины, придерживая платье за талию. Шёлк мягко скользил по коже, обвивая ноги, как вода. На улицах звучал гулкий говор, сдержанный и благородный — публика собиралась к театру. Каменные фасады в свете фонарей сияли, как под лаком, а у входа, под высокими арками, стояли мужчины в костюмах и женщины в длинных пальто, оглядывая друг друга с лёгкой, нарочитой скукой. Но всё это исчезло для неё в тот самый миг, как она увидела Егора. Он стоял у подножия лестницы, в тени от колонн, в чёрном, идеально сидящем костюме. Его волосы были чуть взъерошены — будто от ветра или его собственных пальцев. Он поправил манжет, бросив взгляд на часы, и именно в этот момент поднял глаза. И увидел её. Она шла к нему медленно. Каждый её шаг был продуман — не нарочито, а интуитивно, как будто сама ткань платья знала, как двигаться. Каблуки касались брусчатки с мягким щелчком, и даже воздух, казалось, стал плотнее. Егор застыл. Сначала — почти равнодушно, будто просто разглядывал гостью, но его глаза быстро изменились. Взгляд стал тяжелее, глубже. Он провёл по ней взглядом сверху вниз и обратно, затаив дыхание, как будто боялся спугнуть ту, кем любовался. В её животе что-то сжалось. Это был не страх. Это было то самое ощущение, которое возникает, когда тебя раздевают одним взглядом, но не грубо, а с благоговением. С желанием запомнить. Она приблизилась. И только тогда он сделал шаг навстречу. Подошёл ближе, на расстояние дыхания. Его пальцы слегка коснулись её локтя — жест почти незаметный, но в нём было столько притяжения, что у неё на мгновение дрогнули колени. — Я думал, ты и в Париже останешься деловой, — сказал он хрипловато, глядя прямо в глаза. — Но сейчас… ты выглядишь невероятно. Её губы дрогнули, и она чуть улыбнулась — неуверенно, по-женски, по-настоящему. — Спасибо за платье, — прошептала она, не сводя с него взгляда. — Я… никогда не носила ничего подобного. — Ложь, — спокойно ответил он, и в его голосе была эта особенная мужская твердость. — Оно просто ждало тебя. И в следующую секунду — он протянул ей руку. Она положила свои пальцы в его ладонь, и в этот момент мир как будто сделал вдох. Его пальцы сомкнулись мягко, но с силой — с тем чувством, от которого становится ясно: ты под защитой. Он повёл её по мраморной лестнице, и откуда-то, будто издалека, заиграла музыка. Театр встречал их, как будто знал, что это — не просто вечер. Это начало чего-то гораздо большего. Внутри театр оказался ещё торжественнее, чем она себе представляла. Высокие потолки с лепниной, резные балконы, тонкий аромат старого дерева и пыльных занавесов, пропитанных временем. В зале было полумрак, освещённый лишь хрустальными люстрами и тёплым светом ламп у лож. Они сидели рядом, в одной из центральных лож. Мягкое кресло слегка обнимало спину, а между ними — не было даже подлокотника. Его плечо едва касалось её, тепло от него чувствовалось до самых кончиков пальцев. Алессандра уловила, как он мельком посмотрел на неё сбоку, когда гас свет. Сцена окрасилась в золотое, началась увертюра, но для неё весь зал сузился до одного мужчины рядом. До того, как он дышит. Как его пальцы лежат на бедре — сначала случайно, потом чуть смелее. Она не отодвинулась. Напротив — позволила этому прикосновению быть. — Я однажды был здесь, — вдруг шепнул он, когда музыка чуть стихла. Его голос проник в неё, как вино — глубокий, с хрипотцой. — Лет шесть назад. В этом же зале. В этом же кресле, возможно. Она обернулась к нему, глаза прищурены в полумраке. — Один? Он кивнул. — Один. Это было… странное время. Я тогда только подписал первый крупный контракт, и позволил себе спонтанную поездку в Париж. Всё казалось возможным. Я зашёл сюда случайно, на вечерний спектакль. Сел, как сейчас, слушал, смотрел. И вдруг… понял, что даже посреди роскоши, полной залы людей, можно чувствовать себя до ужаса одиноким. Он замолчал. На сцене раздавались голоса актёров, играющих страсть, ревность, драму. Но Алессандра смотрела только на него. — А сейчас? — тихо спросила она. Егор повернулся к ней. Его лицо было близко, почти в тени. Но глаза… Они сияли. Мягко, уверенно. Без маски. — Сейчас я сижу здесь с женщиной, которую хочу узнать до кончиков пальцев. До каждого взгляда. До всех её «нет» и «ещё не знаю». И впервые за долгое время мне не хочется никуда убегать. Алессандра почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри — и тут же тает. Его пальцы всё ещё лежали на её ноге. Легко, но властно. На сцене разворачивалась вторая часть спектакля — классическая трагедия, где любовь и долг сталкивались, оставляя героев сломленными, но прекрасными в своём несчастье. Голоса актёров звучали сдержанно, словно всё происходящее происходило в их головах, как шёпот разума на фоне крика сердца. Алессандра уловила, как Егор чуть подался вперёд, локоть его всё ещё касался её руки. — Знаешь, — прошептал он, не сводя взгляда со сцены, — в тот вечер, когда я впервые попал на этот спектакль… я вышел отсюда другим. Она перевела взгляд на его профиль. Чёткий изгиб скулы, напряжённая линия челюсти, чуть нахмуренные брови. Егор словно вспоминал что-то, что давно держал при себе. — Тогда главный герой… — он кивнул в сторону сцены, — …не сделал выбор. Он растерял любовь, остался с честью, но потерял себя. И я сидел там, понимаешь, и вдруг подумал: а что, если однажды передо мной встанет такой же выбор? Любовь или принципы. Ощущение власти или настоящее чувство. И вот прошло шесть лет, и я снова здесь. С тобой. И спектакль тот же. Только теперь я уже не могу смотреть на него, как раньше. Он повернулся к ней. В полумраке ложи его глаза были почти чёрными, но живыми. Алессандра задержала дыхание. Сцена исчезла. Люди, кресла, театр — всё стало фоном. Он смотрел только на неё, и слова его были уже не игрой, не воспоминанием, а чем-то пугающе настоящим. И в этом театре, где разворачивалась чужая трагедия, Алессандра вдруг поняла: их собственная история уже началась. Когда спектакль подошёл к концу, публика не сразу встала — будто не хотелось нарушать чарующую тишину, повисшую в зале. Егор медленно поднялся, подал Алессандре руку, и, когда она вложила свою ладонь в его — тёплую, сильную, уверенную — внутри неё словно что-то щёлкнуло. Как будто всё было правильно, пусть даже на секунду. Они вышли из зала последними. Мраморный холл театра отбрасывал мягкие тени, и их шаги звучали особенно чётко в этом почти пустом пространстве. — Ты выглядел очень сосредоточенным, — тихо заметила Алессандра, скользя взглядом по его профилю. — Похоже, спектакль на тебя и правда произвёл впечатление. Егор прищурился и, не глядя на неё, усмехнулся: — Или, может, дело было вовсе не в спектакле? — А в чём же? — Она наклонилась чуть ближе, будто невзначай. Платье касалось её щиколоток, туфли мягко постукивали по полу. — В моей серёжке? Или в декольте? Он медленно повернул к ней голову. — В том, как ты молчала. Я думаю, я начинаю различать твои тишины. Сегодняшняя — была тишиной женщины, которая знает, что она красива. И знает, что я это вижу. Она рассмеялась — искренне, тепло, с чуть дрожащей ноткой в голосе. — Не боишься, что кто-нибудь из журналистов это заметит? — вдруг спросила она, остановившись у зеркала в холле и поправляя прядь волос. — Что они напишут в статье: «Егор Булаткин замечен в парижском театре с молодой спутницей, которая, по слухам, работает его… секретаршей»? Он подошёл ближе, и отражение их в зеркале стало почти интимным — его фигура за её плечом, глаза скользнули вниз по её спине. — Если кто-то увидит, как я смотрю на тебя, — произнёс он медленно, почти шёпотом, — они точно не подумают, что ты просто секретарь. Она на секунду задержала взгляд на его отражении, на этих глазах, полных желания, уверенности… и какого-то почти мальчишеского вызова. И вдруг ей стало невыносимо весело — и немного тревожно. — Ты пугаешь меня, Булаткин, — сказала она, разворачиваясь к нему лицом. — Так уверенно говоришь, будто уже всё решил. Номер встретил их мягким светом и тишиной. Егор прикрыл за ними дверь, не отпуская моей руки. Его пальцы были тёплыми, чуть влажными от снега, который мы задели на выходе. Он обернулся ко мне, не говоря ни слова, и просто смотрел — долго, пристально, как будто раздевая меня не только глазами, но и дыханием. — Тебе понравился спектакль? — спросил он наконец, голосом, в котором уже звучал другой вопрос. Глубже. Намного ближе к телу. — Да, — прошептала я. — Но сейчас мне нравится другое представление. Он усмехнулся. Подступил ближе. Одна его рука скользнула к моему бедру, чуть приподняла ткань платья. — Я думал о тебе весь вечер, — сказал он, наклоняясь к моему уху. — О том, как ты сидела рядом, как кусала губу, как пахнешь. И как выглядишь в этом чёртовом платье, которое сам тебе и прислал. Хотел его снять с тебя весь спектакль. Я резко втянула воздух, когда его ладонь сжала мою талию, притягивая ближе. Его губы скользнули по моей шее — медленно, с ленивой решимостью. Он знал, как меня сводит с ума каждая пауза, каждый выдох. — В душ, — прошептал он мне в висок. — Вместе. Он не просил. Он утверждал. И я подчинилась. Ванная была наполнена паром, когда он вёл меня за собой. Его пальцы расстёгивали на мне молнию, медленно, нарочно томно. Ткань соскользнула вниз, обнажая плечи, грудь, живот. Я стояла перед ним почти обнажённая, пока он раздевался сам — лениво, с наслаждением, будто растягивая момент, в котором вся власть была у него. Когда мы зашли под тёплую струю, я задрожала. От воды. От близости. От его рук, что сразу легли на мои бёдра, скользнули по спине, касаясь, массируя, играя. Его рот нашёл мой, и поцелуй был долгим, влажным, языки сплелись в жаркой драке. Он шептал мне что-то на ухо — пошлое, дерзкое, заставляющее меня краснеть и хотеть ещё больше. — Я хочу тебя здесь, — выдохнул он, прижимая меня к кафельной стене. — Прямо сейчас. Чтобы ты стонала от воды и от меня. — Тогда возьми, — прошептала я, обхватывая его ногами. Он вошёл резко. Глубоко. Его движения были уверенными, ритмичными, он держал меня за талию, вбивался в меня так, что дыхание сбивалось, сердце выскакивало из груди. Мои ногти оставляли следы на его плечах, на его спине. Вода текла по нашим телам, смешиваясь с потом, с дыханием, с стонами. Он не прятал, как наслаждается мною — и я не пыталась быть сдержанной. Здесь, под душем, мы принадлежали только друг другу, не сдерживаясь, не молча, а так, как будто могли говорить только телами. Он поднял мою ногу выше, изменив угол, и я вскрикнула от острого, сладкого удара в самую глубину. Его имя сорвалось с губ, и он целовал меня, прижимал, сжимал, словно хотел оставить следы в каждом сантиметре моего тела. Мы кончали вместе. Громко. Без стыда. Он держал меня, пока мои ноги дрожали. Целовал лоб, щеки, плечи. — Мы сошли с ума, — прошептал он, сквозь смех и дыхание.

***

Мы вошли в зал под мелодию струнного квартета. Вечер в старинном особняке в центре Парижа был оформлен до безупречности: хрусталь, вино цвета густой крови, мягкий свет люстр, затянутый в полупрозрачные абажуры. Всё пахло деньгами, связями и тонкими переговорами, в которых любое неверное слово — как шахматный просчёт. Гости — элегантные, выверенные, как и их маски вежливости. Егор держал меня под руку, его пальцы были уверенно сжаты на моём запястье — не слишком крепко, но с тем властным спокойствием, которое я начинала распознавать на уровне кожи. В этот вечер он был особенно собран, хотя не без искры. Его шаг — точный, взгляд — чуть ленивый, как у человека, который контролирует весь зал, даже если ничего не говорит. На входе он наклонился ко мне и прошептал, его губы почти коснулись мочки уха: — Постарайся не отвлекать меня. Хотя это почти невозможно, когда ты рядом в этом платье. — Тогда не смотри, — мягко бросила я, не оборачиваясь. Он усмехнулся и провёл пальцем по моей талии — коротко, но ощутимо. Не ласково, а как напоминание. О том, что он помнит. Каждую деталь. Каждый звук моего дыхания под ним. Каждый изгиб моего тела, которое он, как он говорил, не мог «отпустить из головы, даже если захочет». Мы прошли мимо группы гостей, мельком кивая — одни уже были ему знакомы, других он хотел очаровать. Я просто следовала за ним, сохраняя тот самый образ: нейтральная, элегантная, сдержанная. Внутри — я всё ещё вспоминала вчерашний душ, его жаркое дыхание, его голос в моей шее… Он нагнулся ближе: — Кстати, — тихо сказал он, — это бельё, что под платьем… ты сама выбрала? Или решила меня окончательно свести с ума? — А если я ничего не надела? — отозвалась я, спокойно глядя вперёд. Он чуть прикусил нижнюю губу, молча, и в его глазах блеснуло что-то, что я знала слишком хорошо. Жар. Власть. Владение. — Тогда ты не выйдешь из этого вечера живой, — проговорил он почти беззвучно. — Или хотя бы трезвой. В любом случае, ты будешь принадлежать только мне. И все это будут знать. — В том числе и твои уважаемые коллеги? — спросила я, склонив голову. — Не боишься, что кто-то заметит, что твоя «секретарша» слишком красива, чтобы быть просто на зарплате? — Я не боюсь. Я — владелец. Он сказал это так буднично, как будто говорил об очередной недвижимости. Но я почувствовала — это не было игрой. Он хотел, чтобы все знали. Он не прятал. Он показывал. Мы остановились у столика с шампанским, когда я почувствовала, как он слегка напрягся. Его взгляд пронёсся мимо меня, и я обернулась почти сразу. Он стоял у колонны — как будто просто наслаждался вечерним приёмом. Чёрный пиджак, почти небрежно расстёгнутый, глаза чуть прищурены, улыбка небрежная, как будто он уже победил в какой-то незримой игре. Сергей. Я не видела, как он вошёл. И, возможно, это было самое страшное — его появление всегда было слишком… неожиданным. Я почувствовала, как ладонь Егора чуть крепче сжала мою руку. Он тоже заметил его. И точно понимал, что за этим стоит. Сергей медленно двинулся в нашу сторону. Он не спешил — в его походке была ленивая уверенность, как будто это он нас пригласил. Я знала этот взгляд. Он шёл не к Егору. Он шёл ко мне. — Алессандра, — его голос прозвучал вкрадчиво, почти с лаской. — Рад видеть тебя. И тебя, Егор. Какая… стильная пара. Хотя я бы сказал — удивительная. Он сделал глоток вина и посмотрел на меня, как будто мы были вдвоём. Егор чуть подался вперёд, но ещё сдерживал себя. Пока. — Ты хорошо выглядишь. Правда, — Сергей обвёл меня взглядом, не особо скрываясь. — Париж тебе идёт. (Он повернулся к Егору.) — Ты всегда так заботишься о своих секретарях? Я почувствовала, как внутри вспыхнуло что-то — не от смущения, от раздражения. И в то же время… я видела, как напряглась линия челюсти Егора. — Сергей, — тихо сказала я, не поддаваясь, — это неуместно. — О, извини, — он усмехнулся. — Просто интересно. Некоторые мужчины так преданы своему персоналу. Особенно когда речь идёт о личной преданности. Ты ведь… предана? Он чуть приблизился, бокал в руке блеснул в свете люстр. — Или ты просто решила, что ответы лучше не искать? Я не знала, чего он добивается. Но знала — он наслаждается каждым моим движением, каждым напряжённым взглядом Егора.Я едва заметно напряглась, но не ответила. И тогда Егор шагнул вперёд. — Ты слишком много говоришь, Сергей, — холодно произнёс он. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась та самая стальная нота, от которой даже воздух, казалось, стал тише. — Как всегда. А вот слушать не умеешь. Сергей усмехнулся, но взгляд его стал чуть более хищным. — Просто беспокоюсь, — почти шепнул он. — Вдруг ты опять что-то упустишь. Или кого-то. — Не твоя забота, — отрезал Егор. — Беспокойся о своих. Если они ещё остались. Я сдержала дыхание. Напряжение между ними стало почти осязаемым — как гроза, наэлектризованная, липкая, растущая в тишине между словами. Сергей кивнул, не убирая своей ленивой, ядовитой улыбки. — Я всегда считал, что у тебя слабость к красивым лицам. Особенно если они — из прошлого. Правда, иногда прошлое… внезапно настигает. В самый неподходящий момент. Он бросил взгляд на меня, но теперь в нём было меньше игривости — и больше интереса. Настоящего, изучающего. Словно он проверял, понимаю ли я, о чём он. Егор сделал шаг ближе. — Ещё одно слово в её сторону — и тебе придётся объясняться не в зале приёма, а в другом месте. Он не повышал голос. Но я видела, как в его глазах зажглось что-то опасное. Сергей усмехнулся, отступил на полшага, будто признал поражение в этой миниатюрной дуэли. Он поднял бокал и, не дожидаясь ответа, развернулся, растворяясь в толпе гостей. Музыка снова заиграла громче. Шёпоты, фразы, движение официантов — всё вернулось. Но я не могла дышать спокойно. Егор повернулся ко мне, его глаза всё ещё были острыми. — Всё в порядке? — спросил он. Но это была не забота — это был вопрос, как у командира перед боем. Он был зол. Он держал себя. Но внутри него клокотало. Но это была не забота — это был вопрос, как у командира перед боем. Твёрдый, сухой. В голосе не дрожало ни одной лишней ноты, но я чувствовала — он закипает. Он был зол. Он держал себя. Но внутри него клокотало.Я кивнула. Механически, хотя в груди всё сжалось. Мир вокруг на мгновение распался на детали. Хрустальные бокалы на подносах официантов. Блики света в бокале шампанского. Запах духов от проходящей мимо женщины. Пальцы Егора, сжимающие стакан — слишком крепко. Его взгляд — как обожжённый металл. Я вспомнила лицо Сергея, его голос, мягкий, почти шелковый, но с каплей яда: «Возможно, ты даже не представляешь, сколько всего связано с твоим отцом. И с ним…» Меня будто качнуло. Всё смешалось. Воспоминания о нашей ночи. Как он касался меня. Как целовал. Как смотрел. Как шептал моё имя в полумраке номера — будто только оно имело значение. А теперь — это. Сергей. Фото. Тень из прошлого, про которую никто не говорил. Чего он добивается? А главное — что скрывает Егор? Я чувствовала, как между нами с Егором будто натянулась невидимая струна. И если потянуть — она может лопнуть. Или… зазвучать. Но у меня больше не было уверенности, кто передо мной. Мужчина, который держал меня в руках этой ночью… или кто-то, о ком я знаю меньше, чем кажется? — Алессандра, — голос Егора стал тише, но жестче. — Посмотри на меня. Я подняла глаза медленно. Он смотрел в меня, как будто пытался прочитать всё, что творится внутри. Но я не могла — не сейчас. Я просто покачала головой. — Всё нормально, — солгала я. И это была ложь, обёрнутая в улыбку. Я всегда умела это делать. — Ты уверена? — он прищурился, и в его голосе скользнула та самая опасная мягкость. Я сделала шаг назад. И сказала: — Пожалуйста, давай просто… вернёмся. Он кивнул. Ничего не спросил больше. Только поставил ладонь мне на спину — сдержанно, но ощутимо — и повёл обратно в зал. А я шла рядом и всё ещё чувствовала, как внутри меня шепчет вопрос: А вдруг всё это — вовсе не совпадение?