Délectation morose

      Элизабет была в бешенстве. Как их друзья могли предположить, что Эммрик со дня на день пожелает с ней расстаться! А причина оставить позади пройденный путь — это его многочисленные опасения и откровенные страхи. Как кто-то из тех, кто не имел ни малейшего представления об их отношениях, может осмелиться порочить чистую и искреннюю любовь? И почему Эммрик допустил, чтобы это так широко распространилось?       Пока Элизабет была занята тайными приготовлениями к помолвке, обсуждая с Дозорными особенности ритуала для неваррцев — всё ради комфорта и приятной неожиданности; всё для Эммрика! — тут происходит… подобное. Какого демона она вынуждена тратить время и энергию на поиски пропавшего жениха вместо того, чтобы выбирать обручальные кольца?       — Создатель, за что мне это? Мало проблем, что ли?       Чтобы убедиться, что всё в порядке и слух об их расставании лишь слухом и останется, Элизабет нужно отыскать Эммрика. А затем поцеловать так глубоко и настолько однозначно, чтобы ни у кого не осталось сомнений: «Эти двое точно спятили от любви. И даже конец света не погасит этого пламени!».       «Куда он подевался?» — вопрос, адресованный каждому, кого Рук поймала на своём пути. Все единогласно утверждали: «Думаю, профессор решил изменить свои намерения. Куда же ещё жуку спрятаться, как не в свою норку!».       Что за нора у Эммрика, догадаться было не так и сложно. Уж слишком сильно этот некромант любил и почитал Некрополь. Задача посложнее — это отыскать мужчину в этом бесконечном лабиринте пыльных коридоров и глухих комнат. Но и тут сложно лишь для того, кто был для Эммрика чужим человеком. И трудно для тех, кто не имел связей среди Дозорных. У Элизабет этих связей было даже больше, чем Эммрик — всё ещё её мужчина, её возлюбленный! — мог предполагать.       Обменявшись любезностями с Мирной и Ворготом, дав совет спасённой из Тревизо паре и, наконец, узнав у наблюдательного Манфреда — почти родного сыночка! — что папа ушёл в сторону фамильных гробниц… Элизабет рванула с места, что было сил. Не будь она девушкой, обученной манерам — их Рук подогнала и вышколила, дабы соответствовать интеллигентному образу будущего супруга, — то из ушей и рта непременно валил бы пар, а из гортани вырывался злобный рык. Отсутствие покладисто-покорного Эммрика у правой руки раздражало больше вторжения гнусных лже-богов. Даже если бы на пути Рук оказался один из эванурисов, она бы не остановилась и не задумалась, а просто выругалась бы в своей обычной солдатской манере и снесла любого. Любовь и жажда ответов на вопросы — мощные силы.       Коридор за коридором, тусклые тропинки и ухоженные аллеи, сотня массивных дверей, и вот Элизабет стоит у нужной. Той самой, которая, конечно же, украшена вьющимся в причудливых формах цветком Поцелуя Савана. Двери плотно закрыты, но печать и часовой дозорный отсутствовали. Это значило только одно: кто-то всё ещё внутри. Сияние магии озаряло пространство, а зелёное пламя в очагах указывало путь к склепу, где в будущем будет покоиться Волькарин, первый и единственный из своего рода. Особенно если он планирует отказаться от брака с Рук и оставить её с разбитым сердцем.       Этого она не могла позволить никак, даже имей он сотню-другую вполне логичных причин для разрыва. Любовь и страсть к этому джентльмену и его обаятельному характеру были сильнее любой логики. Зря он был столь красив даже в своем спокойном дыхании. Зря так грациозно плёл самые простые заклинания. Зря он вообще показался перед ней тогда, потому что теперь Элизабет желала Эммрика больше всего на свете. Это превратилось в тайную одержимость, которую она пока не признавала даже сама. И вот чем обернулась эта скрытность!       Двери открылись сами собой без единого скрипа и выпустили поток света. В нос ударил аромат свежести — это было так неожиданно в этом мрачном подземелье, где всё напоминало о некромантах, — и ещё какой-то цветочный запах, который исходил от убранства склепа. Элизабет внимательно осмотрела комнату. Каждая деталь отпечаталась в её памяти, как важное знакомство с чем-то значимым для Эммрика. А выстроенная по задумкам Волькарина гробница семьи явно была центром всей его жизни и планов на смерть. Самой сутью мужчины, который сейчас склонился над пьедесталом с заколдованной книгой, где запечатлена жизнь и подвиги хозяина этого места. Погружённый в свои мысли он не заметил, как она вошла.       В этом месте, которое, несомненно, имеет большое значение для мужчины, не было ни единого изъяна. Прекрасные цветочные вазы, искусно сплетённые в узоры, дорогие погребальные урны, массивные бархатные шторы, каменные скамьи и величественный пьедестал в центре. На нём, украшенный Поцелуями Савана, резьбой по камню и драгоценными камнями, — гроб. Выглядело бы мрачно, если не знать, что это за место и для чего предназначалось.       Вечная усыпальница — для того, кто, завершив сложное магическое заклинание, опустился на колени и беззвучно молился.       На мгновение Элизабет забыла о своём гневе и негодовании, словно сейчас всё пойдет по прежнему пути их неторопливых чувств. В эпицентре разрушения мира спокойствие, выжидание и медлительность казались преступлением против самой жизни. Но Рук это нравилось, она любила это искренне. Его улыбки, гортанный или высокий смех, поклоны, реверансы, мельчайшая забота о здоровье или быте… Всё казалось ей совершенным и любимым до кончиков пальцев.       Всё было так уместно и в нужный момент, так необходимо её уставшей душе и измученному телу, что даже мысли не было о том, чтобы расстаться. И всё же слухи не могли родиться без повода, а нахождение мужчины здесь лишь подтверждало догадку. Эммрик бежал, спасая себя от чего-то, что пугало его сильнее смерти. И что же это было, Элизабет планировала узнать и не дать даже шанса на побег.       Не сейчас, когда она так крепко влюбилась и хотела этого чувственного некроманта во всех мыслимых и немыслимых ситуациях.       — Эммрик… — Элизабет оказалась уже за его спиной, когда взгляд зацепился за открытую книгу.       Мемуары о жизни будущего и вечного обитателя этого тихого места сияли магическими строками красивого письма. Элизабет не могла устоять перед искушением заглянуть внутрь и попытаться разобраться в написанном. То, что текст был написан на торговом, а не на неваррском языке, не вызывало у неё особого удивления. Эммрик вполне мог использовать эту книгу лишь как черновик, потому как записи были лишь на самых первых страницах.       — Что вы здесь делаете? — Она не торопилась и, как всегда, начала издалека.       Эммрик вздрогнул, поняв то, что в храм его будущего заглянул гость, не утруждающий себя предупредить стуком или банальным кашлем.       — Элизабет? — Прекратив молитву и поднимаясь с колен, мужчина выглядел крайне потрясённым.       — Что вы здесь делаете? Разве мы не условились провести этот вечер наедине, наслаждаясь добротным вином в моей комнате? — Она поравнялась с ним, но взгляд украдкой направила в книгу.       — Я… Да. Простите. — Эммрик растерялся вмиг, утратив свой образ почтенного джентльмена. — Рук, нам нужно поговорить.       — Да. Нам нужно поговорить за бокалом вашего «Неваррского красного» и на моём зелёном диване. — Она нервно улыбнулась, цепляясь взглядом за свеженаписанную строку в книге. — Мемуары вашей жизни? Вы писали что-то о нас?       Её любопытство пересилило прошлое негодование, и Рук порывно шагнула к книге. Однако встать достаточно близко и прочесть ей не дал Эммрик, заслонивший собой пьедестал.       — Нет, прошу вас. Это… Не стоит читать это сейчас. — Он выглядел даже более нервным, чем секундой ранее, словно в книге его самый тяжкий грех. — Это личное. Не для посторонних.       Повисла тишина, мгновенно ставшая настолько тяжёлой, что даже груз миссии спасения мира казался сущей мелочью. Достаточно было лишь взгляда на Элизабет, чтобы понять её реакцию на сказанное.       — Личное? — Элизабет вскинула бровь, а глаза расширились от удивления. — То, что не предназначается другим… Но это же мемуары, Эммрик. Они как раз для других.       — Но не сейчас. После… после того, как я уйду. — Он был непреклонен, и его вечно радостное и лучезарное лицо вдруг окрасилось печалью. — Пожалуйста, давайте поговорим.       — Уйдете? Куда это вы собрались, Эммрик? — Она нервно улыбнулась и позволила себе издать короткий смешок. — К Создателю ещё пока рановато. И мы с вами не закончили даже с нашим долгим романтическим периодом!       Она осознавала: несмотря на все попытки подавить в себе нарастающее чувство надвигающейся катастрофы, её счастью грозит нечто, что может стать концом всему. И речь была явно не о господстве эванурисов, а чего-то более печального лично для Элизабет. Чувства, что она снова осталась одна: без семьи, без друзей, без любви.       Потому ей требовалось узнать, что же было это самое «личное и не для посторонних» увековечено в книге его жизни. Проворно обойдя застывшего Эммрика, девушка оказалась перед раскрытой книгой и начала читать вслух. Пусть мужчина отчитает Элизабет за наглость позже. Под хорошее вино и на её диване.       «В пик Волноцвета (Молиориса) 9:54 века Дракона — повстречал замечательную девушку по имени (Множество раз зачеркнуто). Эммрик Волькарин влюбился и был счастлив испытать чувства привязанности и абсолютного очарования.»       В ней сразу же вспыхнули чувства искренней, неподдельной любви и страсти. Для взрослого мужчины было явно неловко и очень стыдно писать такое самому. Элизабет даже почти не смущало, что имя возлюбленной скрыто чернилами. Эммрик ведь просто очень скромный, просто не торопится и старается делать всё правильно.       — Вы этого смущаетесь? — Она с улыбкой провела по магическим строкам пальцами. — Это же невероятно… мило.       — Рук, прошу вас. Не стоит читать то, что я бы хотел оставить лично для себя. — Его голос звучал тревожно, но не от смущения, а от явной паники.       Почти что ужас перед тем, что девушка прочтет дальше и узнает некий секрет. И это вызывало в Элизабет азарт и желание украсть это его тайное. Увидеть ещё больше таких разных эмоций на спокойном лице профессора. То, как Эммрик был встревожен, вызывало у неё чувство внутреннего зуда и заставляло завершить начатое немедленно.       «В окончание Волноцвета (Молиориса) 9:54 века Дракона — почти потерял подопечного. В обмен на его воскрешение отказался от возможности исполнить мечту. О выборе не жалеет.»       Это тоже было мило. Речь шла о настоящем Эммрике — живом, добром и заботливом. Том, кто чувствовал и действовал на грани своих возможностей и не в угоду прежних мечтаний. Том, кто выбрал мимолётную любовь, а не вечное одиночество. Девушка не смогла сдержать искреннюю улыбку, ведь именно она стала одной из причин его выбора жизненного пути. И самой веской, ведь Элизабет видела в Манфреде собственное дитя, завести которое никогда бы не смогла. Разве это не настоящая любовь, которую стоит продемонстрировать всем?       — Эммрик, это же так чудесно…       — Элизабет… — Он шагнул к ней вплотную, не желая дать прочесть и слова.       Но не успел. Проворный Страж всегда опережал неторопливого Дозорного.       «В начале Джустиниана (Фервентиса) 9:54 века Дракона — принял тяжёлое, но взвешенное решение оставить любовь всей своей жизни. Причина осталась тайной…»       Она на мгновение остановилась, чтобы сглотнуть вязкую слюну. Пальцы стали ледяными, словно их заморозили.       «Принял решение отказаться от дальнейшей перспективы продолжения семейного древа даже в качестве опекуна для сироты. Род Волькарина закончился на Эммрике Волькарине, если не считать его ученика — мага-скелета Манфреда. Дух Любопытства фамилии не получил.»       Она резко захлопнула книгу и посмотрела на мужчину. Сейчас даже виноватый вид Эммрика — наполненные сожалением глаза, в которых всё же было убеждение в правильности своего выбора — не мог спасти от гнева рассерженной Рук Элизабет Торн.       — Что это… такое? О чём идёт речь, Эммрик? — Ей с трудом давался даже столь простой вопрос, ведь горло сдавливал удушающий страх.       — Это моё взвешенное и итоговое решение. — Однако Эммрик слабо производил впечатления человека, который полностью удовлетворён своим выбором.       — Расстаться? Хотите меня… бросить? Вот так вот? — Элизабет ощутила, как у неё — всегда невероятно крепко стоящей на своих двоих и неустанно идущей вперёд — вдруг подкосились колени.       — Это не совсем корректная формулировка… — Эммрик отвёл глаза, поспешно спрятал руки за спину и сделал несколько неуверенных шагов назад. — Я пришёл к выводу, что нам лучше разойтись. И планировал сказать об этом сегодня… Сегодня вечером.       Теперь не слушались и собственные руки, когда Элизабет намеревалась сжать те в кулак для возвращения концентрации. Пальцы словно одеревенели.       — Пока я вечером планировала пить с вами вино… Вы. — Она снова запнулась, стараясь связать разрозненное ужасом сознание в единую мысль. — Вы планировали бросить меня.       — Мне жаль, Рук. Простите, что вам довелось услышать это… Так. — Он опустил голову ниже, надеясь стать под тяжёлым взглядом меньше сотворённого зла.       — И даже не пожелали сообщить… сразу? Вы решили, что наши чувства должны остаться на страницах подобным образом? — Тело и разум всё же отыскали баланс, позволив ей попытаться узнать объяснение.       — Да. — Ответ был полон грусти, но слишком окончателен, чтобы понять как-то иначе. — Вот так… Простите. Полагаю, вы и без лишних слов понимаете, почему я так поступил.       «Разница возрастов, положений и, видимо, чувств.» Не настолько была глубока его бездна, как Элизабет казалось поначалу.       — Вы решили оставить всё вот так? Без имён, без воспоминаний. Просто «влюбился и был счастлив»? Разве это может передать то, что мы пережили? То, что разделили?! — Она сделала угрожающий шаг в его сторону, и даже будучи ниже Эммрика — почти шесть дюймов, но всё же, — выглядела готовой раздавить мужчину лишь тяжестью взгляда.       Что-то, что пугало её саму, вдруг очнулось. Неожиданно сбросило оковы долгого сна и не желало окончить — принять выбор любимого мужчины как единственно верный, обоснованный понятными причинами — их отношения подобным образом. Элизабет ещё не успела совершить всё то, что жаждало её спящее, влюбленное и тайное!       — Элизабет, так будет лучше для нас, — каждое слово словно кинжал, пронзающий их сердца.       Разум полнился приятными воспоминаниями, которые они создали вместе. Улыбки, слова, поцелуи, прикосновения — всё имело настолько огромную ценность, что мужчине хотелось сохранить это сейчас. Спасти и не поддаться безумию, которое с каждой секундой всё сильнее отравляло сознание. Губило страхом, что она станет его ненавидеть за мысли, желания, действия — всё то, от чего Эммрик старательно убегал.       Оттого простое слово «лучше» резало сердце больнее в разы.       — Лучше?! — Она вспыхнула гневом, а жажда просто ударить Эммрика становилась привлекательней в разы. — Лучше для кого?       Элизабет подошла к нему почти вплотную и ткнула пальцем в напряжённую грудь, которая часто вздымалась от взволнованного дыхания. Опасно… Она так опасно близко и так соблазнительно для того, чтобы просто схватить. Словами и действиями объяснить причину выбора.       — Для кого же, Эммрик?! Может быть, для меня? Наивной девочки, которая хочет идти рука об руку с возлюбленным? — Она приложила ладонь к груди, словно клялась в вечной верности. — Той, которая отчаянно любит и хочет быть вечно рядом?!       Она снова ткнула пальцем в грудь Эммрика, который смиренно хранил молчание. Тот не смел прерывать, боясь не удержаться и вновь оказаться в её тёплых объятиях. Разорвать отношения прямо сейчас действительно будет лучше для ещё такой молодой и хорошей девушки. Такой нежной, мягкой и красивой. Такой пылкой, горячей и невероятно аппетитной, когда она злится, говорит, дышит, молчит, существует. Такой, какую Эммрик невероятно жаждал каждую секунду своей жизни.       И от которой он старательно бежал, боясь напугать желанием. Пусть лучше она помнит его галантным и кланяющимся в пол, чем нападающим и берущим жадно.       — Это необходимо остановить прямо сейчас. — Эммрик не был настолько решительным, чтобы выдержать её последующий взгляд. — Прошу прощения. Давайте оставим всё позади ради общего блага.       Мужчина опустил взгляд ниже. Надеялся, что это развеет мысли о возможности продолжить то, что он намеревался этим утром прекратить. Помогало слабо, ведь голос Элизабет — то, что этот самый голос пытался до него донести, — рушил планы достаточно быстро. Но он не отступит, иначе к чему были даже попытки?       — Кому же будет лучше, Эммрик? Вам?! Тому, кто прячется от страха смерти и общественного осуждения? — Она смотрела с обидой и кусала губы в попытке сдержать ярость. — Тому, кто так отчаянно хватался за возникшие чувства и тут же отбросил по самой банальной причине — осознал, что умрет раньше, и не желает быть бременем для молодой вдовы!       Элизабет уже не сдерживала ни ярости, ни желания перейти на более грубое взаимодействие. Оттого и схватила Эммрика прямо за ворот идеально выглаженной рубашки и потянула на себя, заставив смотреть в глаза. Как же она ошибалась в своих выводах, но даже хорошо, что это так. Пусть думает, что лишь по столь невинной причине он желает оставить её одну.       — Рук. Мне действительно не хочется говорить об этом. — Эммрик не смог отыскать силу, чтобы выдержать взгляд холодной стали серых глаз. — Это может показаться игрой с вашими чувствами, но это не так. Прошу вас, поверьте.       — Не игра? Тогда я просто не понимаю, что творится в вашей голове! — Пальцы сжимались до побелевших костяшек и скрипа ткани прекрасного хлопка рубашки. — Для кого это будет лучше, Эммрик? Того, кто так яростно впивался при первой же возможности в мои губы! Целовал шею, тяжело дышал! Старался сдержаться и вернуть себе интеллигентный образ целомудрия, сбитого страстью и абсолютной взаимностью наших чувств!       Её хватка за воротник усилилась до предела. И всё, что мог сделать Эммрик, это поддаться силе Стража, наклониться пониже и встать вровень. Никаких больше почти шести дюймов разницы, лишь взгляд в глаза, полные ярости и невыплаканных слёз. Взгляд в глаза напротив, а в своих уже всё меньше уверенности в будущем без неё.       — Элизабет… — его голос стал хриплым, потому что шею теперь душили недавно идеально сидевшая золотая цепочка и брошь.       — Не смейте ко мне так обращаться. Это имя только для того, кто любит и хочет меня.       «Я люблю тебя. Я хочу тебя. Я возьму тебя»       Нечто постоянно пыталось сломить волю Эммрика, склонить его к тому, чтобы он отказался от своего решения. Нечто требовало поддаться, опуститься ниже и поцеловать её. Нечто кричало у самого уха: «Она же твоя… Смотри, птичка почти плачет. Утешь её. Твои руки для этого и созданы. Чтобы любить её, ласкать, обожать. Чтобы брать её!»       Но Эммрик убивал это «нечто» в унизительном бездействии. В раболепии, которое стоило самого ценного — её слёз.       — Извини, Рук. Прости меня, но… всё, хватит. — Он говорил быстро, и слова путались в голове, не давая выразить мысль. — Давай закончим, или я не выдержу. Просто сойду с ума.       Эммрик положил свои холодные руки на её, стараясь ослабить эту крепкую хватку. Пальцы дрожали, соприкасаясь с горячей кожей, выдавая в нём человека, охваченного страхом и инстинктивным желанием бежать. Элизабет не понимала, что вызвало этот страх, да и он отвечать явно не намерен. Как всегда, просто пустит всё на самотёк.       — Ты уже спятил, когда задумал сбежать от меня. — Она заставила его смотреть в глаза, в ярости позабыв об их вечных условностях в обращении. — Думаешь, я позволю тебе всё так просто забыть?       — Тебе это не нужно. Ты замечательная девушка… Молодая и достойная, чтобы тебя любили и хотели. Я же стар и не могу дать тебе столько, сколько ты заслуживаешь. — С каждым словом ему становилось хуже, а желание сказать ещё больше комплиментов затмевало разум, становясь выше логики.       Выше здравого смысла и принятого ранее решения расстаться. Голос в голове всё громче, но Эммрик душил его опытом прошлых лет, воздержанием и смирением.       «Ты такая красивая. Такая чувственная. Так притягательна».       — Прекрати! Твои отговорки и причины слишком банальны! Придумал бы что-то неприличнее простого… Отсутствия физических возможностей. — Она толкнула его в грудь намеренно сильно, чтобы заставить в панике отступить.       — Но это правда. — Он решился на ещё большую ложь, и голос в голове рассмеялся. — Ты добрая и мягкая, такая невинная, а я…       — Добрая? Ты решил меня бросить, потому что я… мягкая? — Она толкнула его в грудь ещё раз и заставила отступить на шаг. — Невинная? Ты думаешь, что я невинная?       От последнего сильного удара в его грудь — широкую, украшенную цепочками, фибулой, брошью и заклёпками — Эммрик вынужден был опереться на скамью, где незадолго до этого размышлял в одиночестве. Старательно убеждал себя, что отпустить Рук и оставить все мысли о ней — об её взглядах, теле, дыхании — будет правильным решением.       И тут же он начал сомневаться в этом. Как нестабилен разум влюбленных людей, губителен и совершенно нелогичен.       Элизабет накрыла странная, абсолютно сжигающая изнутри ярость и злоба на того, кто должен был стать её надеждой и опорой. Того, кого она всё равно любит, но за сказанное, сделанное и не предпринятое начинает медленно ненавидеть. Он заслуживал встряски и момента воздаяния по заслугам. Все прекрасные моменты — долгие прогулки, страстные взгляды, жаркие поцелуи и почти непристойные прикосновения — терялись на фоне единственного: «Давай расстанемся». Если хочет расстаться, то пусть хотя бы будет повод, который даст именно она, а не его невинная и седая голова.       — Тогда я покажу тебе нечто, из-за чего ты действительно захочешь от меня отказаться. По крайней мере, это будет справедливо.       Эммрик медленно опустился на скамью, не выдержав её обиженного взгляда. Помимо праведной ярости и разочарования, там плескалась на самом дне и искренняя печаль. Пусть она выскажется, выплеснет на него всю горечь и грусть. Расскажет о грязных, убогих, но, несомненно, верных причинах, чтобы бросить его — прямо ему в лицо. Тогда ей, определённо, станет легче. Пусть только не будет в этих прекрасных глазах больше Эммрика, который страшился губительной силы своих чувств к ней. И своих фантазий насчёт неё.       Пусть там останется лишь безразличие.       — Ты обидел меня. Заставил испытать то, что я никогда не ожидала от самого близкого человека. Но если таково твоё желание, то слушай и моё тоже. — Она встала над ним, и тень, которая исказила лицо от вечной любви до печальной утраты, была… так же прекрасна, как и обычная вечно улыбающаяся Рук. — Слушай, ощущай, чувствуй. И не смей двигаться.       Он подчинился бы даже приказу идти на смерть, говори она это своим волшебным голосом. Выполнил бы с радостью, точно верный старый пёс. Выполнит и сейчас, лишь бы как можно мирно и без терзающих воспоминаний закончить этот отвратительный миг их взаимной боли.       — Хорошо. Я подчинюсь. — Смотреть на неё вот так — запрокинув голову, замолчав на полуслове и страстно желая прикоснуться к губам — было морально сложно.       — Поклянись. Дай слово, что ты выстоишь до конца и мы закончим это… мирно. Так, как мне это нужно. Так, как этого хочу я. — Бескомпромиссный приказ, не допускающий возражений.       — Клянусь. Я, Эммрик Волькарин, клянусь Элиза… Рук Торн, что буду беспрекословно исполнять далее сказанное ей. Möge der Schwur ungebrochen sein. — Абсолютное доверие в клятве, произнесенной на родном языке, — его способ облегчить её страдания.       — Тогда не смей даже двигаться. Слушай и исполняй. Мой приказ… — Она схватила его за подбородок — крепко, с усилием, до синяков — и заставила восхититься яростью взгляда. — Разомкни губы и смотри только на меня.       Он подчинился, ещё даже не успев подумать. Клятва, жажда, волнение и страх бились внутри за право оказаться полезным для этой великолепной девушки, подчинившей его за миг. Сомкнутый ранее рот приветливо продемонстрировал ровный ряд зубов, ни один из которых не был больным или сколот. Совершенный, безупречный и столь притягательный для осуществления замыслов Элизабет, чтобы вызвать у Эммрика чувство неприязни. Она заставит его, ответит той же монетой. И насладиться тем, о чём ранее мечтала без конца.       — Послушный. Посмотрим, сохранишь ли ты свою покорность и в дальнейшем, моя несчастная любовь. — Обращение далось ей особенно трудно, словно удар под дых.       Звать его «любовь моя» было намного труднее, чем смотреть в эти печальные и желающие закончить всё побыстрее глаза. Во что бы то ни стало он должен быть наказан: за боль, за игру с её чувствами, за то, что пожелал оставить ту, кто любит и хочет его. Хочет так же отчаянно и пылко, несмотря на расставание в будущем. Невзирая на одиночество, которое точно убьёт в Элизабет желание жить. Так пускай же Эммрик мучается от отвращения, а синяки станут напоминанием об унижении, которые она ему преподнесла. Пусть будет проклят ей и её безумной страстью.       Пусть Эммрик Волькарин помнит, кем была Элизабет Торн, ныне именуемая Рук. И что она сотворила с ним в обмен на то, что он сделал с ней.       Ровно постриженные усы над губой оказались на ощупь не слишком колючими и очень даже приятными. Никогда в своей жизни Элизабет не могла и представить, что будет с таким удовольствием прикасаться к усам мужчины. Мужчины, который волновал сердце и который намеревался её бросить. К человеку, который пленил её, любил её, убил её. Не подумала бы, что каждая морщинка на лице и складка у губ будут так явственно ощущаться под пальцами, в приказе держать рот открытым для унижения его достоинства. Чтобы он пожалел не только о расставании, но и о начале этих отношений.       — Это ты сделал меня такой… — Тихое признание и взгляд глаза в глаза: в обоих — печаль, тщательно скрываемое желание и страдание, смешанные с упрёком. — Ты и только ты.       Она медленно водила пальцем от усов до складочек в уголках рта — по тем самым морщинкам, горячим и так волнующим её сознание, — с нижней на верхнюю губу. Отмечала всякую трещинку и сухую корочку обветренной мягкой плоти этих аппетитных — уже много раз с особой страстью поцелованных — губ. Этих пленивших её, касавшихся её, ласкавших её губ.       — Ты и только ты виноват в том, что с тобой сейчас случится. Но помни, что это сделала именно я. И не смей забывать никогда.       Элизабет протолкнула большой палец левой руки вдоль языка, прощупывая бархат мягкой плоти и её скользкую структуру. Сталь кольца на её пальце — симбиоз металла и магии, с сильными защитными рунами, был подарком наставницы и напоминанием о тяжелом прошлом Рук — резонировала с влагой горячего рта. Эммрик замер и удивленно посмотрел на Элизабет, которая с удовольствием наслаждалась унижением. Она была в восторге от процесса, который и у него пробуждал приятные ощущения, вызывая мурашки вдоль шеи. Эммрик был рад, что ворот рубашки хорошо скрывал это возбуждение.       — Всегда такой важный, такой идеально собранный и дружелюбный. Такой… — Пауза, секундное колебание, чтобы ещё глубже погрузиться в ощущения: провести пальцем по зубам, нёбу, вновь по языку, ощущая, как жар смешивается с холодом. — Невинный. Тот, кого хочется опорочить и заставить.       Снова язык — скользкий, горячий, обильно смазанный слюной — подвергнут тщательному изучению. Элизабет удивляется, как на нём за его пятьдесят с лишним лет не создалось ни единой трещины или пореза? Эммрик весь был таким — словно соткан из идеального материала. Создан для чистой любви и светлых, самых невинных чувств.       Вот только Рук была не такой, и пусть хотя бы это Волькарин знает наверняка. Она любила любит его, хотела хочет его, и голод тот был такой, что толкал на подобные… поступки.       — Соткан из света, чтобы бросить во тьму. Проклятье моей жизни и её же благословение. — Палец медленно скользит, увлажняя сухие губы. — Я тебя… Ненавижу.       Она врала, и даже не нужно быть большого ума, чтобы разгадать эту ложь. Эммрик не был глуп, но старался не давать Элизабет надежды на чувства. Он обязан закончить это и дать ей свободу. Пока решимость к бегству ещё не угасла, но которой с каждым движением и взглядом становилась всё меньше. Он должен держаться, словно последний оплот здравомыслия в море безумия, где единственное, что Эммрику хотелось, это закричать: «Продолжай! То, что ты делаешь со мной… Мне это доставляет удовольствие!»       Но он молчал, покорно наслаждаясь выдерживая её напор, слова, боль. Всё то, что, скопившись в ней комком желчи, вылилось вязкой терпкой слюной… Буквально.       Нависая над ним — покорённый клятвами и желанием угодить закончить всё действительно мирно — она заставила Эммрика узнать истину её чувств. Попробовать их на вкус и вдоволь напиться.       — Даже не думай о том, чтобы попытаться сбежать. — Угроза и то, что могло бы нести под собой боль уже не от слов, а физическую. — Терпи и запоминай, что с тобой сотворила Рук, которую ты когда-то любил и покинул.              Горячая слюна тонкой тянувшейся ниточкой попала в его рот и тут же была размазана пальцами по языку, зубам и нёбу. И осталась там следом огня пошлой картины, пламенем вкуса горечи и обиды. Но Эммрик почему-то ощущал лишь сладость этого унижения награды, хотя и пытался всеми силами убедить разум в обратном. Это не должно ему нравиться, не должно заставлять его желать Элизабет лишь больше прежнего. Не нужно, чтобы то, что и так было на грани, становилось ещё более напряжённым и влажным в штанах. Он же решил отказаться! И почему-то отказ становился гораздо более мягким, чем твёрдый член.       — Как тебе такое, Эммрик? Веская же причина — больная на голову девчонка заставила меня пить её слюну; плюнула мне не в лицо, а в душу! — чтобы бросить? — Вопрос без ответа и лишь ещё больший нажим на язык. — Терпи и не смей даже пытаться сопротивляться. Глотай и смиренно жди, пока я и мой гнев сойдёмся в гармонии.       Элизабет повторила это вновь — набрала слюны и заставила почувствовать мягкий вкус её тела новым способом — стараясь в безумных порывах отыскать силы к смирению. Принятия будущего, где уже не будет этого покорного господина и нет возможности воплотить свои мечты. Мир, где не будет его.       — Пей и будь хорошим мальчиком, чтобы я помнила тебя таким.       В третий раз слюны было немного. Элизабет нагнулась к губам, словно намеревалась порывно коснуться. Поцеловать и одарить на прощание — он не был уже уверен, что сможет ей этого дать, — благословением его самой большой любви. Но у самых губ замерла, дав лишь вновь унижение награды слюной и жаром шёпота в плоть.       — Напейся моего яда и умри одиноким.       «А я, приняв отраву, последую за тобой».       — Элизабет… — Эммрик проглотил всё, что от волнения накопилось от него, и то, что дарила ему она.       — Не смей. Это имя лишь для того, кто будет шептать его со страстью. — Выдох в самые губы и взгляд глаза в глаза.       И в глазах этих: боль, страх, желание чуда и самый откровенный вызов к сути их эмоций. Светлых, чтобы чувствовать, тёмных, чтобы ощущать. Гармония, от которой они стремились отказаться, и каждый по своей откровенно глупой причине… Даже не пытаясь понять, что причина одна: оба боялись опорочить партнёра грязью своих запретных мечтаний.       Очередной выдох в его губы и вдох отчаяния. Эммрик вцепился пальцами в свои штаны, намереваясь болью отрезвить рассудок.       «Хочу сорваться. Хочу впиться в эти губы, пить эту слюну… Наслаждаться вкусом нашей близости. Хочу её всю и сразу».       — Это всё…? — Едва смог произнести Эммрик, глотая остатки унижения дара и стараясь не выдать болезненного удовольствия.       — Я тебя ненавижу…       Элизабет порывно отстранилась от него, старательно вытирая подбородок. И было ощущение, что унизила она себя сама. Ведь даже измазанный её слюной, со взглядом напуганной птицы, Эммрик оставался безупречен. Идеален до скрипа зубов.       — И какой твой следующий приказ? — Он импульсивно двинулся вперёд, спрятав нетерпение за соблюдением клятв.       И было в его голосе что-то — низком, хриплом, абсолютно противоположном привычному, — что заставило Элизабет усмехнуться. Она знала Эммрика уже достаточно хорошо, чтобы не усомниться в его желании поскорее покончить с этим и быть свободным. Что ему противно и мерзко осознавать иную сторону её чувств и желаний.       Она это знала. И она же так сильно ошибалась.       Милый, добрый, смиренный Эммрик дрожал от желания и нетерпения. Жаждал ещё этой нечистой любви, мечтал, чтобы это никогда не прекращалось. И всё же стремился прекратить. Порочный круг смыкался на его шее… А могли бы смыкаться её руки.       — Хочешь ещё? Тогда я найду способ унизить тебя ещё сильнее.       Ярость вновь вскипала внутри неё, заставляя принимать ещё более необдуманные идеи. Заставить его склониться, умолять прекратить и не терзать душу образами безумства. Образами, где прежняя милая, скромная, обаятельная Рук убита… Элизабет.       Она шагнула к центру залы и оперлась на массивный каменный гроб. Взгляд, полный ярости, встретился с нежным на вид материалом внутренней обивки и ритуальных подушек для усопшего. Двух подушек для одного человека. Эммрик всегда любил комфорт и планировал обеспечить себя им и на том свете. Продумал всё без участия Элизабет и дальнейшего пребывания этой ненасытной девушки в его судьбе. Почти жены, которую оставил с планами на обручальные кольца и разбитым сердцем. Как хорошо, что она так и не успела сделать заказ у ювелира. Забирать или отказаться от них было бы равносильно самоубийству.       — Идиот…       Эммрик не произнёс ни слова, оставаясь безмолвным очевидцем того, как Элизабет погружалась в пучину безысходности, тоски и печали. Но ему ли не знать, насколько она сильна и способна справиться с чем угодно. Она сможет… Задушит в себе эту слабость перед чувствами, убьёт любовь, предпочтя чему-то мимолётному вечную славу героя. Она уж точно справится…       Они оба ошибались, но ноги уже несли их к пропасти разрыва. Туда, где дальше каждый пойдет своей дорогой. Так пусть тогда им запомнится именно такой момент близости и откровения, чтобы позже, отвечая на вопрос о причинах расставания, сказать: «Его/её безумие было сильнее этой любви». Пусть всё вновь вернется к простому: «Здравствуй/привет», оставив позади: «Люблю тебя/хочу тебя».       По крайней мере, они попытаются это сделать и не сойти с ума. Ведь попытка — это не пытка, хотя со стороны может показаться совсем иначе.       — Второе наказание… Никаких вопросов и действий без разрешения. — Она обошла гроб и, поднявшись по ступенькам, присела на край, где находились бы ноги покойного. — Только то, что я велю и требую от тебя. Подойди.       Он подчинился. Вскочил на ноги и бросился к ней, словно преданный пёс, которого поманили куском мяса, чтобы тот выполнял команды. Как бы он хотел быть её вечным слугой или сделать так, чтобы она служила ему…       Она медленно начала расстегивать перламутровые пуговицы на своей рубашке, не сводя затуманенного взгляда с Эммрика, который стоял перед ней. Разница в росте в шесть дюймов всегда вызывала у Элизабет раздражение. Желание поставить Волькарина на колени — в моральном и в физическом смысле — становилось невыносимым и мучительным. Однако теперь, когда она решила сохранить память о себе лишь в образе спятившего Серого Стража… То пусть эта безумная игра длится до самого конца.       — На колени, Волькарин. — Прозвучал приказ. Эммрик подчинился.       Когда распахнутая рубашка открыла вид на всё ещё сокрытые тканью груди, он глубоко вдохнул и тут же растерялся. Одно дело держать себя в руках в первый раз — момент незнания и полной слепоты грядущего — и быть ещё решительным в своих планах. Другое — это видеть, слышать и желать ощутить физически, как Рук отчаянно идёт по пути ненависти и обиды к нему. Как она груба в порыве отчаяния, демонстрируя иные грани своей любви.       — Глупец, который видел во мне святую. Убедись же, что ты ошибался, и беги без оглядки.       Она уже уверенно сидела на краю гроба, благо широкий борт позволял делать подобное без проблем. А когда её штаны легко скользнули вниз и оказались почти на полу, мужчина вздрогнул и сжал кулаки от удивления. Она не просто решила подвергнуть его испытанию и покарать таким образом: Элизабет хотела сломить Эммрика и остаться в памяти осквернением святыни. Хотя мысли давно полнились лишь ею одной — всё реже одетой и в непристойных позах, — запомнить эту девушку ещё и такой… хотелось очень сильно. Оттого он не стал ничего отвечать даже не столько от приказа, сколько от страха разрушить это околдовывающее их «сейчас».       — Дрожишь… Тебе страшно от того, что я такая? Хорошо… — Она отбросила штаны и оказалась лишь в трусиках, распахнутой рубашке и скрывающей грудь ткани, зашнурованной лентой чёрного шёлка. — Развяжи.       Она надменна в своей позе и требовательна в словах. Этот приказ Элизабет выплюнула точно слюну, полную смертоносного яда. Как будто была не прекрасным спасителем мира, а отравленной тварью, намеренной убить невинного путника. Ну, убить его она намеревалась точно, пусть лишь морально. Ведь продолжала любить, и любовь эта была сильна даже сейчас.       Он мгновенно подчинился и уже был ближе положенного. Элизабет думала, что он отвернется, будет с особым усилием избегать взгляда и случайных прикосновений, но ошиблась. Эммрик не просто смотрел прямо в глаза, но и взгляд его был… словно он не боялся. Это не страх, а почти удовольствие от процесса. Пальцы двигаются особенно быстро и с выверенной точностью мастера своего дела. Как будто ему доводилось практиковаться днями и ночами, снимая сотни таких одежд за час.       Эммрик был опытен, жаден, но не к конкретно Рук… А к женскому телу в целом. Это вызывало раздражение и побуждало к совершению непростительных поступков. Когда шёлковая лента ослабла, а ткань соскользнула, обнажённая грудь предстала перед мужчиной с твёрдыми светлыми сосками. Стоило бы скрыть, что Элизабет возбуждена, но кому какое дело, если это их последняя подобная встреча. Последняя возможность дать знать, что некромант заставлял испытывать Стража лишь взглядом и случайным касанием.       — Нравится? Представь, что ты потерял. — Её правая рука дрожала, бесцельно скользя по телу: по бедру с татуировкой грифона, по шрамам от скверны, по правой груди, где она очертила ореол соска, а затем сжала пальцами. Дразнила, демонстрируя Эммрику его утрату. — От чего ты отказался сам.       — Элизабет… — Он уже было потянулся к ней пальцами, намереваясь коснуться даже на вид горячей кожи, но сдержался.       — Замолчи и на колени.       Он снова опустился на колени — радость от принятия её приказов становилось скрывать всё труднее — и прислонился к ступеням, ведущим к гробу. К месту вечного покоя, где, как истинная хозяйка, расположилась эта удивительная девушка. И как же Элизабет была прекрасна с этой её яростью, влажным от волнения телом и мокрыми светлыми трусиками. Как просто избавилась от этих самых трусиков, легко перебросив через плечо, и унизила наградила видом широко разведенных ног. Эммрик должен был увидеть всё и запомнить навсегда.       — Ты сломал меня. За это я отплачу тебе тем же. — Её длинные и волнительно красивые — требующие особой ласки! — ноги опирались о край гроба. — Смотри же, как я оскверняю твой храм. Твоё хранилище драгоценного.       Когда она стала касаться себя, мир Эммрика сузился до одной единственной картины: обнажённая девушка, срывая дыхание на нежные стоны, сладостно ласкает себя прямо перед его взором. И было в этом много чувственности, эротики и откровенной похоти. Она на грани, как морально, так и физически. Он преклонил колени, как в мыслях, так и наяву. И оба завороженно смотрят друг на друга и погружаются в фантазии, представляя всякое. Эммрик — как он внезапно срывается с места и забывает о своём намерении оставить Элизабет. Берёт жадно, до криков, укусов и нецензурной брани, которую не пристало изрекать интеллигенту. Элизабет — как Эммрик трахает её тут же. В гробу, около него, на скамье, опираясь о стену — всюду, чтобы наполнить этот храм смерти воспоминаниями о жизни.       Среди её движений нет определённого порядка. Пальцы скользят, погружаются с разным ритмом и частотой. Порой это лишь один: по холмику лобка, клитору, половым губам — нежным касанием очерчивая лоно. Иногда это сразу три: неистово по мокрой плоти, погружая с невероятно влажными, дурманящими звуками — даруя её прежнему образу девы новую грань. Во всех случаях Эммрик хотел Элизабет до скрипа зубов и туго натянутых брюк. Как хорошо, что звук её удовольствия и ласк оглушительно звонкий. Так она не услышит, как его челюсть сжимается в приступах.       — Вот что из-за тебя со мной происходит. — Ей сложно сосредоточиться и быть в словах конкретной. — Вот оно… свидетельство моей осквернённой любви к такому чистому и благородному профессору. Ближе, Волькарин.       Её дыхание рвётся, тело греется всё сильнее, а взор наполняется туманом. Его дыхание учащается, лицом он уже почти между этих прекрасных ног, а взгляд то на пальцы, то в глаза. Жарко двоим, каждый полон искушения, оба жаждут друг друга. И оба бездействуют.       Однако кто-то непременно сдаётся первым. Всегда.       «Я не хочу её отпускать. Не желаю терять… Отдавать кому-то другому».       — Элизабет…       «Я не хочу расставаться. Не могу заставить себя ненавидеть… Не захочу никого другого так, как его».       — Эммрик…       Элизабет видит, как Эммрик смотрит на неё. И нет в этом взгляде отвращения, желания бегства или банального безразличия. Там отчего-то только нескончаемое очарование, жадность и просьба. Разум, отравленный обидой и предчувствием грядущего одиночества, пытается переложить вину на воображение. Ей лишь хочется, чтобы он смотрел на неё вот так: с голодом, восхищением и любовью.       — Открой… рот, Волькарин. — Она задыхается от чувств и собственных действий.       — Да… — Он задыхается от нетерпения и своего бездействия.       И оба сейчас сойдут с ума.       Элизабет сдаётся первой. Вид Эммрика на коленях, его открытый рот и высунутый язык заполняют её разум, вытесняя все остальные мысли. Кончить вот так — забрызгав мужчину, одежду и гроб — было нужно и очень приятно. Закончить вот так — свалившись в гроб, в склепе и под его взглядом — было необходимо и слишком печально.       — Теперь у тебя есть весомая причина держаться от меня подальше. — Она скрыла лицо в изгибе локтя, и слёзы, которые были поначалу от удовольствия, стали слезами отчаяния. — Я отвратительна, потому что это мои истинные желания.       Он уже давно поднялся на ноги и просто наблюдал. Влага на лице — свидетельство её тайного желания, законченного акта самоудовлетворения — обжигала кожу. Любовь Элизабет к нему, выраженная подобным образом, была такой горячей, будто он сунул голову прямо в лаву. Вкус её чувств и жажда истинного счастья с ним одним пугала, пьянила, пленила.       — Элизабет…       Он должен бежать. Должен оставить её тут одну и разорвать этот замкнутый порочный круг чувств. Получить своё наказание и отказаться от самого себя. Прекратить настойчиво касаться кольца из злата и платины на пальце, где виднелась чёткая гравировка тонкого узора: «Ewige Liebe». Не пытаться приблизиться, ведь она не позволила и не давала приказа, а если даст хотя бы ещё шанс… Он не сможет сдержаться.       — Поднимись и проваливай. Твой храм больше не чист. Осквернён той, которая столь отвратительна в своих проявлениях любви. — Она плакала, не сдерживая слёз.       Отвращение к себе пересилило отвращение к Эммрику. А интенсивность, с которой Элизабет ублажала себя на образ заворожённого лица — на губы, которые так и хотелось забрызгать собственной смазкой; на язык, который эту самую влагу получил сполна, — была оглушительно сильна. Настолько, что даже вечно бдительный Страж не услышала ни шороха тканей, ни восхищённого вздоха, ни того, как Эммрик оказался недопустимо близко для того, кто намеревался сбежать.       — Убирайся… — Она больше не плакала, лишь дрожала от осознания произошедшего. — Оставь меня наедине с моим позором.       Однако он не ушёл. Осознал себя уже у самого края, чтобы наконец сорваться. Отказаться от решения, оставить даже попытку разорвать эти волнительные и сладкие отношения. Наконец-то признаться, что Элизабет не одинока в своих мечтаниях о чём-то столь запретном.       — Я себя ненавижу… — Голос Стража немного осип, а дрожь отражалась в пальцах. — Отвратительно.       Эммрик сдался. И уже довольно давно. Попытки действительно оказались бессмысленными.       — Разве это что-то отвратительное, душа моя? Это же самое восхитительное зрелище, которое я когда-либо видел.       Эммрик стоял совсем рядом, глядя на Элизабет сверху вниз, и не мог осознать окончательно, что она — обнажённая, дрожащая, мокрая — в его месте покоя. В его самом сердце: как физически, так и метафорически. И желания её так похожи на его собственные… И как от неё отказаться? Как?!       — Дыхание Андрасте, как ты красива. — Он наклонился и провел по обнаженным ногам пальцами — мягким прикосновением отметил мелкие шрамы, ожоги, следы скверны, будто не видел в них уродства, — до самой внутренней стороны бедра. — Как ты горяча…       Намоченные её влагой пальцы без преград оказались внутри. Было место лишь для двух, потому что даже сейчас Рук оставалась узкой и благоговейно чистой. Она замерла на выдохе, ощущая трепет мгновения, застыла в изумлении, не в силах пошевелиться. Утратила себя в столь малом прикосновении и безмолвно мечтала, чтобы оно не прекращалось.       — Как ты можешь быть такой восхитительной на вкус? — Его вторая рука аккуратно собирала капли влаги с лица, жадно слизывая языком каждую. — Как я могу отказаться от тебя, когда ты так искренна и прекрасна в своих желаниях?       Пальцами он вновь и вновь неторопливо касался внутри, ощущал под подушечками мягкость и жар. А Рук не могла понять, почему мужчина был столь нежен и что заставляло его действовать с такой страстью. Что с ним произошло и отчего он не сбежал, а остался? Почему жаждущий разрыва Эммрик теперь смотрит с таким влюблённым взглядом, словно ему нравилась и такая Элизабет… А после такого взгляда, касания, шёпота она оказалась не в силах удержать стон и не раздвинуть ноги пошире. Интуитивно, словно готовилась всегда.       — Так мокро и так горячо. И причина тому… я? Неужели я настолько важен и нужен тебе, Рук…       Раньше он боялся произнести это вслух, ведь реакция могла быть какой угодно. Но теперь, когда Эммрик узнал, чего жаждет её душа и тело, ответ уже и не требовался. Их предпочтения слишком схожи, чтобы отрицать, бежать, отвергать.       — Я тот, кого любишь и хочешь. Такая молодая, но так отчаянно нуждаешься в ласке и почтении. — Его голос и взгляд были полны нежности и очарования. — Разве имею я право и дальше лгать тебе? И главное — себе.       Сквозь приятную ласку — то интенсивную, то более размеренную, дразнящую её снаружи и внутри — Элизабет было сложно слушать и понимать слова. А когда Эммрик оказался рядом с ней в гробу, месте, которое было самым важным для его будущего, она и вовсе не смогла ничего сделать, кроме как задержать дыхание. Слушать и пытаться не сойти с ума.       На фиолетовой мягкой ткани останутся пятна и мокрые следы. Её, его, их.       — Как мне не желать тебя? Как отказаться, если мысли о тебе преследуют меня и днём, и ночью? Как выбросить то, что жажда этого чувственного тела становится приятной петлёй на шее… — Лишь когда он уже нависал над ней, Элизабет осознала, что ни плаща, ни жилетки, ни красивой кожаной перчатки давно уже нет. — Как солгать и отпустить, когда всё, чего я хочу, — это ты.       Падал красный пояс и вслед за ним пряжка ремня. Сапоги не мешали избавиться от брюк — Эммрик скинул их ещё до того, как стал вторым в этом просторном гробу.       — Кто я такой, чтобы продолжать лгать тебе и пытаться обмануть себя? — Поднять её под бёдра и нетерпеливо тереться членом становилось неодолимой жаждой. — Я хочу перестать убегать и просто признаться.       Она не понимала и просто отказывалась верить. Разве его прежние слова — «давай расстанемся, нам больше не по пути, я недостоин» — не противоречат нынешним: «хочу, люблю, желаю»? Тот, кто твердил о своей немощности старика, разве мог иметь настолько крепкую плоть и так отчаянно наслаждаться процессом? Возможно ли, чтобы он так ненасытно целовал и хотел её, невзирая на то, сколько отвратительного она сделала: слова, слюна, влага удовольствия на его лице и языке. Столько поводов для отказа, для отвращения, для окончательного расставания… И все намного логичнее предложенных Эммриком. В сотни раз более правильных и действительно верных для окончательного разрыва этого порочного круга. Всё для того, чтобы хотя бы напоминать Эммрику о настоящей Элизабет. Той, которая наконец-то призналась в своих грехах и справедливо осталась с ними в одиночестве.       Разве это может быть по вкусу нормальному человеку? Неужели фантазия подобной грязи соответствует их прежней чистой и милой любви? Едва ли адекватный человек был бы рад поставить на колени некроманта — в его храме, на его ложе! — и так откровенно ублажать себя. Стонать, повторяя имя, и требовать смирения и покорности.       Он же должен её презирать!       — Эммрик… Ты нелогичен, непоследователен и абсолютно безумен. — Всё, что смогла она вымолвить между стонами от трения и влажных глубоких поцелуев.       — Я просто по-настоящему влюблён.       Когда он вошёл — один мощный рывок до самого края, со звуком громкого шлепка соприкосновения мокрой плоти о плоть — она думала, что упадёт. На второе движение Элизабет действительно упала, но Эммрик её поймал и не дал сбежать. Не дал этому сладостному безумию завершиться, подарив ей ещё один восхитительный оргазм. Не после того, как ему наконец-то удалось признаться.       — Я хочу тебя. Люблю тебя… — Между резкими порывами и торопливыми возвратами оставалось мало возможностей для красивых признаний. — Моя душа, моя прекрасная Элизабет.       Она в его руках выглядела особенно хорошо и правильно. Тонкие пальцы с изящными кольцами на мягкой коже, жадно сжимающие до любовных отметин, словно хотели запечатлеть свой след. Доказательство прав Эммрика на Элизабет, которое она не собиралась так легко уступать.       — Ты сумасшедший старик. — Девушка схватила его за плечи и перевернула, вернув себе инициативу.       Он под ней выглядел особенно красиво. Словно там — в этом гробу, на этой фиолетовой обивке, среди запаха цветов и пляски пламени — ему и самое место.       Его храм смерти. Их место жизни.       Двигаться вот так стало намного проще. Снова взять контроль и вести по собственному желанию — выбирая глубину, интенсивность, ритм — было ей жизненно необходимо. В качестве наказания за сказанное и сделанное ранее иметь полную власть над этим улыбающимся мужчиной. Он должен понести заслуженное наказание. Потому руки, сомкнувшиеся на его горле, прекрасно дополняли общую картину, а улыбка, ставшая ещё шире, была её завершением.       — Твой спектакль сводит меня с ума. — Элизабет видела в его глазах только восхищение её смелостью и одобрение акту любовного агрессии. — Неужели всё, что ты говорил раньше, было лишь пустым звуком?       Она не теряла скорости — ловкая, грациозная, взявшая верный угол, — лишь сбивая дыхание томными вдохами и жаркими стонами. Он помогал — жадный, резкий, отдавший ей всего себя, — удерживая под влажные упругие ягодицы и напрягая таз. Они двигались вместе, попеременно стараясь друг друга укусить, желая оставить очередной явный след.       — Нет. Я действительно полагал, что смогу преодолеть свои чувства к тебе… — Он пытался говорить, не останавливаясь на стонах и вздохах, но это было непросто. — Однако, моя дорогая Элизабет, ты рушишь все мои замыслы.       Резко поднявшись и прижавшись к её груди — припав к губам, поглотив вскрик, ухватившись за бёдра — он стал брать больше и глубже. Совсем позабыв, что твердила госпожа в своих приказах. Да и она напоминать о своей власти не торопилась, ведь висела на нём, кончив от оргазма.       — Я ошибался, любовь моя. Позволь доказать, что ошибки свои я готов исправлять очень усердно. — Поднимать её и опускать, рвать грань привычного и создавать новое было великолепным чувством. — Позволь мне насытиться тобой и насытить тебя.       Она слушала — если среди стонов и почти криков можно найти место для внимательности — и старалась понять: насколько Эммрик искренен в своих признаниях. Хотя мужчина выражал свои чувства движениями, их темпом и силой, Рук все же любила ушами. Магам ли не знать, что слова обладают великой силой. Уничтожают или дают начало новому.       — Идиот, дурак… — Эта скачка, почти забег странной любви, разрушала разум. — Зачем ты хотел уйти?       — Потому что боялся… Мне было так страшно, что ты станешь меня ненавидеть за страсть. — Он с каждой секундой всё более жаден и груб. — Что такой «я» оставлю на тебе болезненный след.       Его холодные ладони на её пылающих ягодицах сочетаются идеально и создают непревзойдённый контраст. Направляют правильно, сжимают сильно и не отпустят никогда.       — Болван, старый олух! Ах! — Она вскрикивает, когда нужная глубина встречается с правильной точкой.       Контроль ускользает окончательно, уступая место простому удовольствию и взаимной любви. Элизабет едва успевает мысленно отметить: Эммрику предстоит долгий путь, чтобы заслужить её прощение. Желательно под хорошее вино и на её диване.       — Я так боялся, что ты, узнав правду, будешь шептать моё имя не с пылом, а с отвращением. — Его поцелуи на шее, ключицах, груди точно оставят следы, и Рук это устраивало. — Что станешь избегать меня.       — Глупый, но всё равно любимый.       Она целует крепко, чтобы прогнать его страхи и собственные обиды. Он отвечает тем же, старательно запоминая форму языка и ритм дыхания. Оба сейчас кончат. И когда это наконец-то случилось, ни один не отстранился, наслаждаясь моментом. Элизабет: как Эммрик пульсирует внутри и жар спермы обжигает влажные стенки. Эммрик: как Элизабет сжимается и течёт огнём, будто река лавы. И оба улыбаются в поцелуй.

***

      — Ты кончил без разрешения. — Она игриво напоминает о своей роли госпожи, которую утратила ещё в момент признания. — По-моему, я ясно дала понять, что требовательна к исполнению приказов.       Эммрик глухо смеётся и отпускает страх, наслаждаясь прикосновениями и мягкой атмосферой.       — Прости. Ты была слишком громкой и слишком… тесной. — Он скромно улыбнулся и ласково провёл по её растрёпанным волосам. — Не смог сдержаться. Мне очень жаль, meine schöne Herrin.       Был смех и приглушённый вздох, когда Эммрик снова коснулся жара между её ног. Худые пальцы неспешно, но уверенно растирали влагу по половым губам и клитору, проникая внутрь, исследуя лоно и стараясь отыскать самые приятные для неторопливых движений точки. Продолжали ласкать после и без того бурного оргазма, стремясь подарить ей ещё больше этого неистового наслаждения.       — Я люблю и хочу тебя, душа моя. Meine unschätzbare Herrin — Он не мог отвести взгляда от её сияющих, наполненных страстью глаз. — Meine Elisabeth       Он снова согрел её своим теплом, одарил возможностью познать блаженство и ощутить признание. Вкус его губ, низкий шёпот, взгляды, в которых читались лишь искренность и доверие, — всё это вновь пленило Элизабет, развеяв страхи. Оставить позади тревоги и печали было легко и очень приятно. Особенно, когда рядом с тобой — во всех смыслах и позах — важный человек. Мужчина, который открыто выразил свои чувства и желания, и теперь смотрит на свою женщину с благоговением. Это было чудесно, искренне и так, как Рук мечтала всегда, оттого и не стала сдерживать слёз счастья. Когда они вновь закончили с этой утехой, она решилась на очередной вопрос, выбросив из головы всё остальное.       Лёжа в этом гробу, наслаждаясь интенсивностью их дыхания и ритмом биения сердца, Элизабет наблюдала, как Эммрик неторопливо и с особым усердием слизывал со своих пальцев результат её удовольствия. Язык методично скользил, цепляя каждую капельку, очищая его красивые кольца, одно из которых девушка увидела впервые. А ведь она всегда с трепетом и восхищением относилась к ним, очарованная красотой.       — Эммрик… Это кольцо. Откуда оно? — Девушка сонно оглядела его пальцы, ласково касаясь красивой полоски.       Он застыл, словно был пойман с поличным и приговорен к по меньшей мере публичной порке. Но после тяжёлого вздоха и продолжительной паузы решился. Скромная улыбка и нежный румянец на щеках предвещали, что всё сложится удачно.       — Это… для тебя, любовь моя. — Он снял кольцо с мизинца и поднял под струи магического света, созданного зелёным пламенем. — Я создал его для признания и предложения. Для нашего будущего.       Элизабет замерла в его объятиях. В помещении, где царила приятная прохлада, внезапно стало жарко из-за таких простых слов и безмолвного предложения. Девушка медленно поднялась, не отрывая от Эммрика удивлённого взгляда, и ей потребовалась несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного.       — Предложение для меня…       — Да…       Ей очень хотелось просто протянуть руку и позволить мужчине надеть заветное кольцо. Волнительный трепет наполнил сердце и душу, но Элизабет была бы не собой, откажи в последнем уроке. Напомнить Эммрику, чем это для него закончится, если её разозлить и подвергнуть сомнению чувства.       — Вот как. — Игривость едва скрывалась за хмурым взглядом.       Забравшись на Эммрика верхом — мокрая, скользкая, взволнованная признанием, — она пленила мужчину в очередной раз. Такую Элизабет он не знал, но был рад познакомить с собственным бесконечно желающим её «я».       — Любовь моя… — Он протянул кольцо вперёд. — Окажешь ли ты мне честь стать моей супругой?       Она лишь насмешливо улыбнулась, позволив себе последнее на этот вечер, но не в их жизни, наказание. Ритмичное скольжение вызывало приятное трение, которое согревало тела и рождало тихие стоны.       — Я приму кольцо… — Она сделала невероятно резкое движение, от которого он громко застонал. — Но при одном условии.       Он ощущал эту игру и желание власти под кожей. Знал, что готов дать Элизабет всё, чего бы она ни потребовала.       — Всё что угодно, я клянусь. Möge der Schwur ungebrochen sein. — Клятва, которая даже и не требовалась, ведь не было в его словах и капли лжи.       — Ты должен быть хорошим супругом и надеть это кольцо на меня. — Власть и игра приносили ей огромное удовольствие. — Но не руками. Это твоё наказание за то, что дурил мне голову.       — Элизабет… — Эммрик издал жалобный стон, но игривость взгляда выдавала в нём удовольствие. — Сжалься над старым человеком.       — Для старого человека у тебя довольно много энергии и… порыва эту энергию применить. Давай же… Я даже немного помогу.       Её рука скользнула между бёдер, и два пальца тут же погрузились во влажную плоть. Элизабет позволила себе несколько секунд на дополнительное удовольствие под его восхищённым взглядом и, вынув пальцы с особо сексуальным стоном, протянула руку вперёд. Как всегда — невероятно изобретательна и вызывает восторг.       «Дыхание Андрасте, как я люблю её».       — Эммрик, не медли! Пока я ещё в настроении. — Улыбка её губ и блеск азарта глаз были венцом всей красоты.       Он не раздумывал долго, ведь что-то подобное уже давно представлял. Предаваясь своим фантазиям, вообразил и такую прекрасную картину, где будет надевать кольцо на эти тонкие пальцы с мелкими шрамами и несколькими родинками. Эти чудесные пальцы, покрытые влагой — результатом чувств, истинной любви и восхищения — и давно уже ждущие своего кольца.       Он действовал без раздумий. Фантазия подбросила идею, и она требовала воплощения так же сильно, как мужчина жаждал снова обладать этой дерзкой девушкой. И кольцо на пальце Элизабет будет давать Эммрику больше прав и свобод, чем есть у него сейчас… под ней.       Он вытянул язык, сделав его более тонким и подходящим для того, чтобы сделать предложение, от которого невозможно отказаться. На самый кончик надел благоговейное кольцо из злата и платины, украшенное красивой гравировкой: «Ewige Liebe».       Во взгляде — мольба: «Прошу, стань моей».       Элизабет глубоко и напряжённо вдохнула и растерялась. Такого предложения не ожидала даже она, а её фантазия и так уже подкинула достаточно много интересных способов признания. Этот же был лучше в сотни раз. И в тысячи раз… заманчивей.       Эммрик перехватил её руку — скользнул вдоль ладони, по запястью, прямо к локтю — и поманил к своему рту. Намерения и планы были наконец-то согласованы и полностью обнажены. И когда безымянный палец соприкоснулся с кончиком языка, влюблённые не смогли сдержать прерывистый вздох, утопая в этом чувственном мгновении.       Эммрик был особенно нетороплив и интимен. Момент, созданный ими двумя, — трепетное прикосновение и итог долгого пути — оказался поистине волнительней, чем банальное коленопреклонение с предложением руки и сердца. И этот метод оказался наиболее подходящим для них обоих. Созданный людьми, полными любви и страсти, как ещё одно яркое проявление их настоящих чувств.       Когда язык Эммрика — гибкий, мокрый, испытывающий удовольствие от этой близости — соприкоснулся с её пальцем, а губы толкнули кольцо навстречу… Элизабет вдохнула вновь, наконец оказавшись не только в кольце чувств, но и с ощущением на дрожащих пальцах его губ и языка. Горячих, ласкающих размеренно и с особым усердием собирая остатки нежнейшего итога удовольствия своей будущей жены. Эммрик, смотрящий в глаза и не намеревающийся останавливаться на достигнутом, идеально подходил на роль супруга. И как замечательно, что ни один из них не хотел довольствоваться уже достигнутым.       Было много всего потом. И ласка, и поцелуи, и стоны на грани криков. И солдатская брань, и учтивые грязные комплименты. И обрывки фраз: «Да, хорошо, замечательно… глубже, быстрее, грубее, скорее!». Было там всё, и всё там и осталось: в пляске магического пламени, на фиолетовой мягкой обивке, на её теле, на его лице. В их сердцах и кольце на пальце. В долгих признаниях и ещё более долгих поцелуях. В глубоких стонах и ещё более — толчках.       Останется в глазах и улыбках, став силой, помогающей Эммрику и Элизабет жить по-настоящему счастливо.