Часть 3. Темница разума

      Темный Палач стоял — если это можно было назвать стоянием — на внутренней поверхности собственного черепа, который был одновременно бесконечно огромным и меньше атома. Пространство не подчинялось законам: пол то уходил в бесконечность, то сжимался в точку, становясь потолком, который тут же превращался в стену. Воздух был твёрдым там, где должен быть пустым, и пустым там, где ждал камень. В углах, которых не могло существовать, росли дополнительные измерения — узкие щели, ведущие в другие части его же разума.       Туман был живым. Он стелился по несуществующему полу, клубился вокруг, вползал в лёгкие — но не воздухом, а сутью мысли, превращая воспоминания в зыбкие призраки. Туман был чёрным, где должен быть прозрачным, горячим, где ждёшь холода, и громким, где царит тишина. Он заполнял пространство, но не скрывал его — он был пространством.       Посреди этого хаоса возвышались каменные столбы — древние, как само время, то появляющиеся, то исчезающие, как мираж. Их было три, или семь…

Или ни одного.

      Но они были здесь. Покрытые трещинами и рунами, которые переставлялись, кричали или кровоточили при взгляде, касании или попытке чтения, столбы источали темный туман, сочащийся из разломов.       От них тянулись кованые цепи — толстые, как тело дракона, из костей, что шептали, из теней, что кусались, или из абсолютного ничто — самые тяжелые, тяжелее всего. Цепи скрежетали, их шипы впивались в плоть, сдавливая его мозг.       Мозг — или идея мозга — парил в пустоте, но был прикован. Огромный, размером с город, с горошину и всю вселенную сразу, он пульсировал, искажённый под давлением. Цепи впивались, заставляя серую массу выпирать между звеньев. Колючие лозы и проволка опутывали его, прорастая сквозь, сжимая, будто выдавливая последние капли разума. Кровь — или её подобие — сочилась по цепям, капая в пустоту, где капли застывали, превращаясь в кровавые кристаллы — осколки забытых решений и непринятых выборов.       Вокруг плыли предметы: столы с ногами из человеческих пальцев, зеркала, отражающие не его, а кого-то другого из прошлых жизней, часы с семью стрелками, указывающими на разные моменты его смерти. Мечи, сломанные в той битве, книги, что он не дочитал, глаза тех, кого он не смог забыть, — всё это растворялось в тумане, но смотрело на него.       В воздухе витали обрывки воспоминаний: лица, голоса, сражения, выигранные ценой ЧУЖОЙ крови. Тени его прошлого — те, кого он убил, кто предал, кого не спас — мерцали в глубине, их голоса сливались в неразборчивый гул. Иногда один прорывался:

«Ты уверен, что контролируешь это?»

«Ты здесь не хозяин.»

«Они уже внутри.»

«Разорвут. Разорвут. Разорвут.»

«Сложат обратно.»

«И будет хуже.»

      Темный Палач не дышал — здесь лёгкие были не нужны. Он не шёл — пространство изгибалось вокруг, двигалось за него. Он лишь существовал, чувствуя, как туман сжимает, как цепи натягиваются, как что-то — или кто-то — наблюдает. Туман облизывал раны, смешиваясь с тёмным, что сочилось из-под цепей, и смотрел в ответ.       Он попытался шагнуть — но нога осталась, а место ушло. Попытался крикнуть — но звук вывернулся внутрь, где наружу не существовало. Попытался думать — но мысли думали за него.

Это был его разум.

И он — его пленник.

«Мы немного изменили твоё сознание, теперь оно больше напоминает отдельное измерение.»

В разуме появилось что-то третье — потустороннее.

      Это был не просто голос, не просто слово или мысль — это был голос, но такой, какой невозможно описать. Тысячи невидимых щупалец обвились вокруг его и без того замученного огромными цепями и колючками разума, проникая в самые потаённые уголки его мыслей.       Он звучал одновременно и внутри, и снаружи, как будто само пространство вокруг Палача начало вибрировать, передавая не звуки, а образы, эмоции, идеи, которые не поддавались. Всё это смешалось в хаотичном потоке, который он не мог понять, но и не мог игнорировать.

Темный Палач узнал его.

Нет...

Это он не мог ни с чем спутать.

      Этот голос… Нет, скорее даже стиль взаимодействия, связи со смертным. Это присутствие — холодный ветер, пронизывающий до костей, огонь, выжигающий всё в измененном, но всё же ещё в его сознании.       Палач стиснул зубы, его лицо исказилось от боли и напряжения. Он знал, что это Иш — то самое гигантское существо, которое он призвал, нарушив ткань реальности. Не просто голос в его голове. Это было существо, которое было за пределами его понимания, и оно могло уничтожить его в мгновение ока.       Он знал всё это слишком хорошо. Это было уже не первое вторжение, и каждый раз оно оставляло после себя ощущение, будто его разум был вывернут наизнанку.       — Иш!.. — сквозь зубы процедил он, пытаясь сохранить контроль над своими мыслями. — Где остальные?

Темный Палач не видел его.

      Он знал что оно здесь. Оно везде. И этого было достаточно.

Но ответа долго ждать не пришлось.

Он... Вернее, оно пришло совсем неожиданно.

      Он ощутил лишь волну… чего-то. Это не было ни словом, ни мыслью, а скорее потоком образов: бескрайние пустоты, звёзды, гаснущие в мгновение ока и появляющиеся в одной и той же временной плоскости их начала и конца. И что-то огромное, непостижимое, движущееся в темноте.       Палач почувствовал, как его разум начинает трещать по швам. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чём-то простом — на своём дыхании, на звуке ветра, на чём угодно, что могло бы удержать его в реальности. Он знал, что должен подчиниться, но это не делало процесс менее мучительным.

Сначала — тишина.

      Не та, что означает отсутствие звука, а та, что высасывает его. Гул цепей затихает, крики рун стихают, даже туман замирает, будто придавленный незримым весом. Темный Палач ощущает пустоту — не вокруг, а внутри себя, как будто часть его разума внезапно провалилась в колодец, оставшись слепым пятном в его же сознании.

А потом — движение.

      Не шаг, не всплеск, а сдвиг реальности, будто всё пространство его разума — лишь проекция, и кто-то слегка пошевелил фонарь. В углу, которого секунду назад не существовало, клубится тень — не чёрная, не серая, а цвета выжженной пустоты, от которой слезятся глаза даже в воображении. Она не приближается. Она всегда была здесь, просто Палач не замечал, потому что его разум отказывался её воспринимать.

И вот — оно рядом.

Не «появляется», не «выходит» — просто становится очевидным.

      Его форма мерцает, как плохо принятый сигнал из глубин космоса: то змеиные кольца дыма, то скелетные руки, впившиеся в потолок-пол-стену, то голова с глазами, которых слишком много, и каждый смотрит сквозь Палача, в какую-то иную версию его же пытки. Костяные шипы на спине дышат, расширяясь и сужаясь, будто это не часть тела, а органы для чего-то, что человеческий мозг не может назвать.

А потом — голос.

Нет, не голос. Тысяча голосов!

      Шёпот трещин в камне. Хрип сдавленного горла. Шипение дыма, сдавленного горла. Шипение дыма, вырывающегося из-под земли. Скрип костей, перемалываемых в жерновах вечности. Они звучат одновременно, накладываясь друг на друга, но не сливаясь — каждый остаётся отдельным, и от этого слова впиваются в мозг как иглы:

«ДАВНО НАДО БЫЛО СДЕЛАТЬ!»

«А ТО НАШ ИНСТРУМЕНТ!..»

«СЛАБ!»

      Голос Хардуса... точнее голоса противоречили интонациям слов, с какими они должны быть произнесены.

Нет...

Шепот не должен кричать!

      Последнее слово застряло в сознании Палача, как ржавый гвоздь. Оно не просто звучит — оно въедается, оставляя за собой след из образов: его самого, но разобранного, как механизм, и собранного заново, но уже с новыми деталями. Крючьями. Лезвиями.

Странно...

      Несмотря на весь этот хаос, его разум не трещал по швам от присутствия сразу двух Владык. Раньше даже один гость доводил его до грани распада — цепляясь за реальность, как раненый зверь за последний клочок земли перед пропастью. Но теперь... было стабильно.       Как будто хозяева не просто вломились в его разум, а перестроили его под себя. Расширили стены этой тюрьмы. Вставили дополнительные замки.

И теперь он мог выдерживать больше.

      Где-то по ту сторону, сквозь кровавую пелену искажённого восприятия, доносился голос Айзель.

Она говорила.

      Но слова её были словно под водой — глухие, растянутые, лишённые смысла. То сливались в монотонный гул, то распадались на обрывки, будто кто-то нарочно переставлял слоги.

«...когда мы... а там... понимаешь?..»

«...нужно только... но если...»

      Она говорила увлечённо, эмоционально, даже не подозревая, что её «спутник» в этот момент разрывается между двумя кошмарами. Для неё он просто стоял, слегка наклонив голову, будто внимательно слушал.       «Как же она не слышит?» — мелькнула мысль.

Но ответ пришёл сразу.

Она не слышала, потому что не могла слышать.

Хозяева предусмотрели и это.

      Они не просто вторглись — они отгородили его истинное состояние. Для внешнего мира его тело оставалось оболочкой, маской, которая реагировала ровно так, как должна. Моргала. Дышала. Кивала в такт её словам, которых он не понимал.       Айзель видела лишь то, что ей положено видеть.

И это было страшнее всего.

«Она... интересна...»

      Снова прозвучало в его сознании, но это было не просто утверждение. Это было как будто прикосновение к самой сути Айзель, её мыслям, её страхам, её надеждам. Иш видел её насквозь, и это знание было подавляющим.

«Дай ей...»

«Надежду...»

      Вновь продолжил голос, но это слово: «надежда», звучало как насмешка, как что-то чужое и далёкое, словно Иш лишь играл с понятием, которое сам не мог по-настоящему понять.       — Хорошо... — мысленно согласился он, но даже сейчас его голос в собственной голове звучал слабо, почти безнадёжно.

Как будто его согласие и не требовалось.

«Не действуй наугад. Этот мир не так прост, как кажется»

      Внезапно прорезался в его сознании новый голос, резкий и металлический, словно скрежет лезвия по камню.

Это был Хардус.

      Палач ощутил, как в его разуме появляется ещё одно присутствие — холодное, расчётливое, лишённое даже намёка на сомнения.

«Разберись сначала с этой ничтожной богиней!»

      Его слова вонзились в сознание Палача, как кинжалы.       Затем, словно подхватывая мысль, раздался третий голос — низкий, густой, пропитанный ядом сарказма.       Пространство разума содрогнулось — не от боли, не от страха, а от чего-то хуже.

От неправильности...

Сначала появились руки.

      Две костяных лапы, вытянутые до неестественных пропорций, с пальцами, слишком длинными, слишком гибкими, будто их вытягивали, пока кости не начали трещать. Когти — не просто острые, а искривлённые, словно клыки хищника, застрявшие в теле добычи. Они впились в несуществующий пол, и он застонал, как живой.       Потом — ноги. Такие же костлявые, но не человеческие. Слишком много суставов. Слишком мало плоти. Они не ступали — они ввинчивались в пространство, оставляя после себя трещины, из которых сочилась чернота.

Тело.

      Тощее. Длинное. Грудная клетка выпирала, рёбра проступали так чётко, будто кожа была лишь тонкой плёнкой, натянутой на костяной каркас. Оно дышало — но не воздухом. Чем-то другим. Чем-то, от чего туман вокруг начал пульсировать, как будто в страхе.

И голова.

      Огромная. Непропорциональная. Как маска, но хуже.

Чёрная. Абсолютно.

      Не просто тёмная — а поглощающая свет, как дыра в реальности. Вместо глаз — две бездонные выемки, из которых стекала густая, застывшая жижа, чёрная, как сама пустота. Она тянулась вниз, как слезы, но не падала — замирала в воздухе, образуя кровавые сосульки из тьмы.

Рот.

Если это можно было назвать ртом.

      Огромная, растянутая в немом крике дыра — щель, уходящая куда-то вглубь, в невидимую глотку. Из неё сочился тот же чёрный смрад, что и из глаз, но гуще, плотнее, будто сама боль материализовалась и капала на несуществующий пол.

Выражение лица было застывшим.

Не просто испуганным.

Застывшим в вечном ужасе.

      Будто даже сам Шалк не мог вынести того, чем стал.

И тогда он заговорил.

Но не голосом.

Хрустом костей.

Скрипом когтей по стеклу.

      И каждый звук врезался в разум Палача, как нож. Слова не звучали. Они вползали в сознание, как черви.

А его лицо...

Оно не менялось.

Оно не могло измениться.

Потому что этот крик — Был последним, что оно когда-либо выражало.

«Да, разберись сначала с ней. Как нам известно, она вроде бы тут самая главная. Даже если это не так, всё равно она занимает не последнее место в этом мире»

      Палач почувствовал, как его разум содрогался под напором этих сущностей. Они говорили по очереди, словно части одного слаженного механизма, но каждый добавлял что-то своё — угрозу, насмешку, приказ.       — Выполняю... — прошептал он, хотя знал, что его ответ ничего не значил.

«Лучше вторгнись к ней в доверие и узнай о ней всё»

      Продолжил Иш голос, но теперь в нём слышалась какая-то странная... почти человеческая заинтересованность.

«Только не привяжись к очередной вселенной, как ты это любишь»

      Язвительно, если выражается по-человечески, добавил Шакл. 

«Когда мы наконец это у него уберем?»

      Спросил Хардус, но вопрос больше Прозвучал, как утверждение. Так ещё и с откровенным презрением.       Палач сжал кулаки, чувствуя, как его собственные мысли растворяются под этим напором. Они говорили о нём, как о вещи. Как о инструменте.

И хуже всего было то, что они были правы.

      Голос Иша, как и всех остальных исчез вместе с ними, так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь тяжёлое, давящее ощущение.       Внезапно Палач услышал голос богини. Он начал приходить в сознание.       Точнее, он возвращаться обратно. К «нормальному» миру — уходить неизвестно для самого себя как из этого странного измерения, которое теперь его сознание.

Медленно.

Постепенно.

А затем...