Сомнения - яд разума

Гермиона сидела в старом кресле у окна, завернувшись в одно из самых тёплых одеял, какие только можно было найти в Норе. Оно пахло хвоей, камином и чем-то материнским — возможно, руками Молли, когда та его вязала. Но даже под слоем тепла и уюта её всё равно пробирал холод. Он был не физическим, не до конца телесным — скорее изнутри, из самых костей, из самой памяти. Её трясло. Не как от холода, а как от ломки. Всё тело ныло, будто её пропустили через пресс. Боль была странной — тупой, тянущей, почти глухой. Та, что не кричит, но выедает по кусочку. Ещё недавно она принимала горячую ванну, забинтовала рану на ноге — теперь она пульсировала под бинтом, напоминающая о себе с упрямой регулярностью. Но сейчас всё это отодвигалось на второй план. Она сделала глоток огневиски. Напиток обжигал язык, горло, потом живот. Он был её спасением и её ядром. Обычное огневиски — и в то же время нет. Перец щипал язык, как проклятие. Капля карамели придавала странную, почти нелепую сладость, словно кто-то решил сделать боль приятнее. Сочинение идиота, несомненно. И всё же… Гермиона любила его. Потому что оно было таким же, как она сейчас — острым, жестоким, обманчиво тёплым. Она сидела, не моргая, глаза её были прикованы к связанной девушке, что лежала на диване напротив. Та ещё не пришла в себя, и в этом было что-то тревожное и пугающе спокойное. Гермиона всматривалась в её лицо, будто надеялась найти в нём ответы. Или, может, оправдание. Мышцы дрожали, и внутри всё просило: вылезти. Покинуть это тело, эти мысли, эту реальность — хоть на минуту. Просто исчезнуть. Но она сидела. Пила. Смотрела. Ждала. Хищница в одеяле. Вдруг дверь мягко приоткрылась, и в комнату вошёл Гарри. Он выглядел почти непривычно — чистая, выглаженная рубашка, аккуратные джинсы, даже волосы лежали ровнее обычного. От него пахло чем-то тёплым и домашним — вроде свежего мыла и слегка подгоревшего хлеба. Он был побрит, подстрижен, и впервые за долгое время Гермиона увидела в его облике не воина, не бойца, а просто мальчика, который когда-то жил под лестницей и мечтал об обычной жизни. Это был первый раз, когда он выглядел так… цельно, с тех пор как они покинули Хогвартс. Может, потому что это был первый раз за всё время, когда он оказался хоть немного дома. А ведь до сих пор ни Гарри, ни Рон не имели этой привилегии — возвращаться в тепло, в стены, где пахло едой и безопасностью. Только она. Только Гермиона могла видеть своих близких не на поле боя, не мельком среди магических вспышек и криков, а спокойно, вживую, за столом или перед сном. Иногда, в глубине души, она чувствовала себя за это виноватой. Чувствовала взгляды друзей, полные едва уловимой зависти, когда она шла в штаб, когда оставалась в Норе, пока они возвращались в неизвестность. Она убеждала себя, что так будет правильно. Что она должна оставаться рядом с Орденом, с источником информации. Что её знания и чары полезнее здесь. Надеюсь, я поступаю правильно… — снова и снова повторяла себе Гермиона, как заклинание. — Так и знал, что найду тебя здесь, — сказал Гарри, тихо прикрыв за собой дверь. Она едва подняла голову. Его голос казался мягче, спокойнее, как будто время действительно дало им отсрочку. — Все собираются ужинать. Пошли, — добавил он с тенью улыбки. — Спасибо, — тихо ответила Гермиона, покачав головой. — Я не особо хочу. — Если ты из-за неё, — он кивнул в сторону связанной девушки, — то не стоит. Уверен, ты связала её самым надёжным заклятьем. Она не сбежит. — Нет, Гарри, дело не в ней… — её голос стал тише, словно дал трещину. — Просто не голодна. Я бы хотела остаться здесь. Одна. Гарри чуть нахмурился, но не стал настаивать. Он опустил голову, потом усмехнулся — коротко, немного грустно — и вновь посмотрел на неё. — Тебе нужно побыть одной, — повторил он, словно соглашаясь, но в голосе было то, что она знала слишком хорошо: беспокойство. — Гарри, прошу, не начинай, — резко бросила Гермиона. Её глаза внезапно защипало, она сжалась, как будто от внутреннего удара, и внезапно закашлялась. Сильно. Глухо. Упорно. Она отвернулась, прикрыв рот рукой. Кровь — тёмная, свежая — проступила между пальцев, но она тут же стёрла её в одеяло, пока Гарри не заметил. — Гермиона? — Гарри шагнул ближе. — Ты в порядке? Она глубоко вдохнула, пряча дрожь. Глаза были влажными, но не от слёз. Просто организм больше не выдерживал. — Я просто… просто хочу побыть одна, — вымученно сказала она, срывающимся голосом. Он смотрел на неё ещё секунду. В его взгляде читалась боль. Желание помочь. Но и понимание. И он кивнул. — Хорошо, — сказал Гарри почти шёпотом. — Только не запирайся в себе совсем, ладно? — Конечно, Гарри, — Гермиона изобразила лёгкую, ободряющую улыбку, натянув её, как маску. Её голос был ровным, почти спокойным, и только взгляд не мог солгать — в нём пряталась усталость и тревога. Он задержался в дверях всего на миг, будто что-то чувствовал, потом кивнул и аккуратно закрыл за собой дверь. Улыбка Гермионы исчезла в ту же секунду, как только щёлкнул замок. Она тяжело выдохнула, и тут же её снова согнул приступ кашля. На этот раз — сильнее, глубже, словно грудь пыталась вывернуться наружу. Голова трещала от боли, всё плыло перед глазами, пульс отдавался в висках тупыми ударами. Она попыталась встать — резкий рывок, и тело чуть не подвело её: закружилась, пошатнулась, едва не рухнула, но, ухватившись за край камина, удержалась. Огневиски с глухим стуком упал на стол. Она, хрипя, метнулась к своей сумке. Дрожащими пальцами рылась в её бездонных отделениях, пока, наконец, не нащупала флакон с тёмно-янтарным зельем. Горло обожгло при глотке, но почти сразу боль начала отступать, дыхание стало легче, пусть и не совсем свободным. Слабея, Гермиона опустилась по стенке вниз, скользнув по ней, как тень. Она сидела, закрыв глаза, прислонившись лбом к прохладной поверхности, пытаясь отдышаться. Её всё ещё трясло, сознание то всплывало, то снова погружалось в пелену полубреда, но ей становилось лучше. Чуть-чуть. Глухой голос вывел её из этого состояния: — Ты в порядке? — раздалось из угла. Гермиона подняла голову и встретилась взглядом с пленницей. Та уже сидела, облокотившись на стену, глаза блестели насмешкой, даже в полуразбитом состоянии. — И давно очнулась? — хрипло спросила Гермиона, с усилием выпрямляясь, скрестив руки на груди. — Ещё до того, как ты вошла в комнату, — с издёвкой протянула девушка. — Я не жертва заклятия вечного сна, чтобы дрыхнуть целый век. Гермиона хмыкнула, уголок её рта дёрнулся в сухой усмешке. — Кто бы сомневался, — процедила она. — Думала, нарыть какую-то информацию своему почтенному Лорду? Она встала, шагнула ближе. В её голосе появились железные ноты, холодные, отточенные, как клинок. — А хрен тебе! Последние слова она произнесла с таким презрением, будто выплёвывала яд. Её глаза горели — не яростью, нет. Чем-то страшнее. Ледяной решимостью. — Я давно замечала с тобой что-то не так, — произнесла Пэнси, её голос был спокойным, почти без эмоций, но в нём проскальзывала тень тревоги. — Но теперь это очевидно. Ты чем-то больна? — Со мной всё в порядке, — отчеканила Гермиона. Пэнси не отступила, словно прочитав всю её маску: — А по-моему, ты умираешь, — сказала она мягко, но в словах звучала непреклонная уверенность, словно она видела сквозь каждую защиту. Гермиона едва заметно напряглась, и лишь лёгкая дрожь пробежала по плечу. Но вместо страха или раздражения на лице девушки возникла усмешка — холодная, спокойная, как металл, обработанный огнём: — Не беспокойся, — произнесла она тихо, но с твёрдой угрозой в голосе. — Тебя пережеву точно. Пэнси лишь кивнула, будто соглашаясь с этим утверждением. — Конечно, — усмехнулась она, и в её взгляде блеснула хищная искра. — Ты переживёшь всех нас. Ты из тех, кто борется до конца, кто зубами вгрызается в жизнь и не отпускает, пока не добьётся своего. Пэнси на мгновение замерла, изучая Гермиону с такой внимательностью, будто пыталась проникнуть внутрь её мыслей. Тишина в комнате стала почти осязаемой, и даже слабый потрескивающий огонь казался громче обычного. — Тогда тебе не стоит бояться ничего, — сказала Пэнси, голос её стал чуть мягче, почти как предупреждение и одновременно как обещание. — Даже меня. Освободишь? А то у меня уже всё онемело. — Я не такая глупая, чтобы тебя развязывать, — холодно ответила Гермиона, сжимая пальцы в кулаке. — Далеко не глупая, — подтвердила Пэнси с лёгкой усмешкой. — Далеко не глупая, чтобы понять, что за мной придут. Отпусти пока не поздно. Хочешь, стери из моей памяти этот момент для безопасности. Ты прекрасно знаешь, что от меня ты ничего не узнаешь. Пэнси говорила мягко, не угрожая, словно обращалась к старой подруге, будто действительно переживала о безопасности Гермионы. Но Гермиона знала правду — никогда не было дружбы между ними, и это знание давило на голову, снося остатки рассудка. Не выдержав, Гермиона рывком бросилась на Пэнси, больно хватая её за волосы, будто та была лишь игрушкой. — Ты глубоко ошибаешься, — прошипела Гриффиндорка, глаза блестели яростью, а голос срывался, как раскалённый металл. — Я залезу в твою голову настолько глубоко, насколько не входил ни один слизеринский член. Буду мучить тебя до бесконечности, чтобы ты познала всю мою злость. Ты будешь страдать за каждую смерть. Тебе ясно? Пэнси попыталась вырваться, но Гермиона держала её крепко, дыхание учащалось, сердце колотилось в груди. В комнате запахло напряжением, как будто воздух сам стал плотным, горячим, готовым к взрыву. — И даже если кто-то придёт, — продолжала Гермиона, сжимая кулаки сильнее, — никто не сможет спасти тебя. Потому что я не дам пощады. Ни тебе, ни тем, кто считает, что может контролировать меня. Пэнси молчала, глаза её были широко раскрыты, но в них не было страха — только холодное понимание, что сейчас она в руках силы, которая не знает жалости. Гермиона сделала шаг назад, сжимая волосы Пэнси, но взгляд её остался прикован к пленнице, как к живой мишени, источнику всего её гнева и ярости. Комната наполнилась гулкой тишиной, прерываемой лишь треском огня, и каждый звук казался отчётливо, угрожающе. — Запомни это, — добавила Гермиона шёпотом, почти интимно, — это только начало. Пэнси с трудом сглотнула, и впервые за долгое время Гермиона почувствовала вкус победы — острый, холодный, сладковато-горький. И всё это, словно пульсирующая энергия, шла прямо из её собственного сердца. Гермиона медленно отпустила волосы Пэнси, та обмякла, но взгляд её остался прямым — тяжёлым, вызывающим. Она не хныкала, не умоляла, не пыталась больше говорить. Слишком хорошо знала: слова уже ничего не изменят. Гермиона же стояла прямо, дыхание ещё не восстановилось после вспышки гнева, в груди всё горело — от злости, от бессилия, от изматывающей боли, что вновь подступала изнутри. Внутри всё требовало выхода — и не только слёзы, не только отчаяние. Это было больше. Темнее. Сломанное что-то, что давно скреблось под кожей. Она глубоко вдохнула. Потом — ещё раз. Медленно выпрямилась, обвела комнату взглядом. — Силенцио. Звук в комнате тут же начал заглушаться, будто её окутало невидимое покрывало. Потом — одно движение палочкой, короткое, выверенное: — Коллопортус. Дверь издала глухой щелчок, замок запечатался. Комната мгновенно утонула в глухом звукоизолированном коконе — теперь ни крик, ни вздох, ни шорох не пройдут за её пределы. Пэнси это почувствовала. Уголок её губ чуть дрогнул. — Вот и началось… — прошептала она, почти весело. Гермиона не ответила. Только медленно подняла палочку. Рука не дрожала. Лицо было мраморно-спокойным, даже холодным. — Круцио. — выдохнула Гермиона. Палочка вспыхнула красным. Боль обрушилась на неё не волной — лавиной. Она не пришла откуда-то извне. Она родилась внутри её собственного тела, словно каждый нерв внезапно вспыхнул и начал жить собственной жизнью. Невозможно было понять, где именно болит. Болело всё сразу. Каждая мышца сводилась в мучительном напряжении, каждый удар сердца отдавался новой вспышкой страдания. Пэнси закричала. Её голова запрокинулась назад так резко, что натянулись жилы на шее. Лицо стремительно покраснело от напряжения, губы дрожали, а глаза широко распахнулись, наполняясь слезами. Она попыталась стиснуть зубы, но челюсть не слушалась. Из горла вырывались рваные, хриплые крики, совершенно не похожие на её обычный голос. Всё тело содрогалось в путах. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто пытались ухватиться хоть за что-нибудь. По вискам стекал пот. Она почти не замечала, что по подбородку тянется тонкая дорожка слюны — слишком поглощённая болью, чтобы контролировать даже такие мелочи. Мир вокруг исчез. Каменные стены, люди, свет — всё растворилось. Осталось только ощущение бесконечного мучительного давления, заполнившего каждую мысль. Она пыталась вдохнуть полной грудью, но дыхание сбивалось. Пыталась сосредоточиться на чём угодно, лишь бы отвлечься, но сознание снова и снова возвращалось к страданию, которое не оставляло ни секунды передышки. С каждой секундой ей казалось, что она достигла предела. Что больше вынести невозможно. Что человеческий разум просто не способен выдержать подобное. Но проходило ещё мгновение — и она всё ещё оставалась в сознании. Именно это пугало сильнее всего. Боль не отпускала, но и не позволяла потерять сознание, оставляя её наедине с каждым бесконечно тянущимся мгновением. Когда её взгляд наконец встретился со взглядом Гермионы, внутри что-то надломилось. Она ожидала увидеть ярость или ненависть. Хотела увидеть хоть какую-то эмоцию, которая объяснила бы происходящее. Но встретила лишь холодную решимость. И тогда впервые за всё это время боль отступила на второй план, уступив место настоящему страху. Когда заклинание наконец исчезло, Пэнси рухнула на пол. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание срывалось, а мышцы всё ещё непроизвольно подрагивали. Она лежала неподвижно, чувствуя, как по лицу смешиваются слёзы и пот. Перед глазами всё расплывалось. Она понимала только одно: что боль закончилась. И что забыть её она уже никогда не сможет. — Это… было… — прошептала Пэнси, едва дыша. — Жестоко. Гермиона присела на корточки рядом, не отпуская палочку, и посмотрела на неё сверху вниз. Её голос был низким, почти шепотом, но в нём не было ни капли сожаления: — Это было справедливо. И это ещё мягко. На губах Пэнси мелькнуло подобие усмешки, но тут же исчезло. Она закашлялась, судорожно хватая воздух. Грудь болезненно вздымалась после каждого вдоха. Несколько секунд она просто лежала, собирая остатки сил, прежде чем снова открыть глаза. — Ты думаешь, месть тебя вылечит? — хрипло спросила она, голос был сдавленным, как будто каждый вдох давался ценой боли. — Или заглушит ту чёрную дыру внутри? Гермиона встала, отворачиваясь. Пальцы её дрожали, но она держалась. Держалась, потому что иначе рухнет. И уже не встанет. — Я не лечусь, Пэнси, — сказала она, поднимая вновь огневиски и делая глоток. — Я наказываю. И буду, пока не закончу. Позади вновь послышался сдавленный стон Пэнси. Не слова — просто звук боли. И Гермиона на секунду сжала губы, позволяя себе слабость. Только на миг. Только тогда, когда никто не видит. Гермиона снова подняла палочку. Медленно, будто испытывая себя. В глазах её блеснул холодный свет. — Легилименс, — прошептала она. Поток воспоминаний хлынул ей в сознание, как волна ледяной воды, — яркие, глубокие, чужие, но почему-то… до боли знакомые. Она ожидала увидеть кровь, пытки, смерть. Хотела — требовала — увидеть предательство, тьму, оправдание своей ярости. Но вместо этого её затянуло в другое.

***

Она оказалась в тёмном классе защиты от тёмных искусств. Её взгляд сразу привлёк силуэт. Она смотрела на саму себя. Девушка сидела рядом, палочка в руке, но глаза её были усталые и напряжённые. Она безуспешно пыталась произнести заклинание, которое никак не получалось. Магия расплывалась, не слушалась, и на лице Гермионы появлялось разочарование. Пэнси шагнула вперёд, осторожно, будто не желая мешать, и тихо сказала: — Ты слишком стараешься. Расслабься. Попробуй ещё раз, но не сдавливай себя. Гермиона едва подняла глаза, удивлённо встретившись с взглядом Пэнси. В её взгляде читалась усталость и непонимание, будто она не ожидала такой поддержки. Пэнси протянула руку, помогая ей направить палочку и правильно произнести слова. Слегка улыбнувшись, она добавила: — Видишь? Ты можешь. Не будь так строга к себе. Гермиона кивнула, впервые за долгое время чувствуя, что не одна, и что кто-то верит в неё.

***

Пэнси сидит за столом с книгами, но замечает, что Гермиона нервничает и едва держится. Она откладывает книгу и приносит Гермионе чашку травяного чая. — Выпей. Ты не справишься, если выгоришь. Гермиона принимает чай молча, её глаза на мгновение смягчаются.

***

Пэнси и Тео шли по пустому коридору, медленно, неспешно, плечом к плечу. Свет от факелов отбрасывал тени на их лица, и в голосе Пэнси сквозила лениво-насмешливая интонация: — Представляешь, Гермиона сегодня меня отчитала. Сказала, что я выгляжу слишком вульгарно. Тео фыркнул, хмурясь: — Гермиона — та ещё выскочка. Пусть сначала за собой следит. Кому-то давно надо было её попустить… слишком важная она. Пэнси остановилась на месте. Резко. Развернулась к нему с холодным выражением лица, голос стал резким, отточенным. — Что ты сейчас сказал? Тео лишь пожал плечами. — А что? Я не прав? Пэнси шагнула ближе, глаза прищурились: — Она моя подруга. Говорить что-то о ней могу только я. А если кто-то другой начнёт — я и врезать могу. Понял? Он усмехнулся, чуть наклонив голову. — Даже мне? Пэнси кивнула с ледяной спокойностью: — Даже тебе.

***

Драко сидел на холодном полу коридора, голова опущена, а плечи дергались от сдерживаемого рыдания. — Я… я люблю Гермиону, — пробормотал он, и его голос дрожал. — И это… это рушит меня. Я не знаю, что делать. Я… я не могу контролировать себя, когда думаю о ней… Пэнси осторожно присела рядом, положив руку ему на спину. — Я здесь, — сказала она мягко. — Всё будет хорошо. — Но как быть? — продолжал Драко, сжимая руки в кулаки. — Я боюсь… боюсь, что если она узнает, всё закончится. Что я всё испорчу. И я… я не могу… — Слёзы хлынули сильнее, рыдания прорезали тишину. Пэнси провела рукой по его волосам, не торопясь с словами, позволяя ему выговариваться. — Ты имеешь право бояться, — тихо сказала она. — И любить. И страдать. Ты не один, Драко. Я рядом. Он выдохнул, опустив голову на её плечо. И пусть любовь к Гермионе раздирала его изнутри, но в этом тихом утешении он почувствовал хотя бы малую часть покоя — впервые за долгое время позволив себе быть слабым.

***

Гермиона с криком вырывается из воспоминаний, тело дрожит, лоб покрыт холодным потом. — Ложь! — кричит она, голос хриплый, рвущийся из глубины груди. — Это всё ложь! Ты… ты играешь со мной! Я хочу правду! Настоящую! Пэнси, всё ещё связанная, приподнимает голову. На губах кровь, но голос — спокойный, твёрдый, почти… тёплый. — Это и есть правда, — прошептала она. — Ты просто её забыла. Или вытеснила. Потому что тебе так было проще. Гермиона застыла. Как будто на миг в её глазах мелькнула неуверенность. Вина? Нет. Это была… боль. От нестыковки. От того, что реальность рушит саму суть её гнева. Но мгновение прошло. Лицо её снова окаменело. Сердце захлопнулось. — Нет. Нет. Ты лжёшь! Она вновь подняла палочку. И на этот раз её голос звенел, как хлыст: — Круцио! Заклинание сорвалось с её губ резко, почти как приказ самой себе. Пэнси выгнуло мгновенно. Крик ударил в пространство — не как звук, а как разрыв. Он не просил пощады, не искал выхода, он просто существовал, заполняя всё вокруг. Гермиона не отвела взгляда. Она держала заклинание дольше, чем нужно было. Дольше, чем могла бы оправдать логика. И в какой-то момент перестала понимать, почему вообще продолжает. Это осознание пришло не сразу — оно медленно проступало сквозь ярость, как холодная вода через ткань. Сначала исчезла чёткая цель. Потом — привычное чувство контроля. Потом осталось только ощущение, что она стоит на границе, которую сама же размывает. И именно тогда что-то внутри неё дрогнуло. Не сломалось — ещё нет. Но треснуло. Она резко оборвала заклинание и отступила на шаг, будто физически разорвала связь с тем, что только что сделала. Палочка в её руке казалась тяжелее, чем должна была быть, как будто впитала в себя часть её намерений. Дыхание сбилось. В груди стояла тупая, глухая тяжесть, не похожая ни на злость, ни на облегчение. Это было что-то третье — неприятное, липкое, от которого нельзя было отвернуться. Пэнси лежала на полу, медленно возвращаясь в реальность. Её тело ещё помнило боль — не как событие, а как состояние. Но в голосе, когда она наконец заговорила, не было привычной колкости. Только усталое, почти ровное принятие. — Ты хочешь, чтобы я была чудовищем, — хрипло сказала Пэнси. — Чтобы всё сошлось. Чтобы было легче ненавидеть. Гермиона стиснула зубы, пытаясь снова разозлиться, снова укрыться гневом. Но гнев больше не укрывал — он разламывал. Изнутри. — Замолчи… — прошептала она, но голос сорвался, стал еле слышным. — Просто замолчи… — Ты искала правду, — продолжала Пэнси, и голос её был низким, выжженным болью, но всё ещё ровным. — И ты увидела её. Я защищала тебя. Я была рядом. Ты просто не хочешь в это верить. Потому что если поверишь… придётся пересмотреть всё. Гермиона отступила на шаг, будто слова физически толкнули её назад. Пальцы сами нашли спинку кресла и сжались в неё слишком сильно — как в единственную опору в комнате, где вдруг стало нечем дышать. — Я не могу… — прошептала она. — Я не могу тебе верить. — Тогда проверь. Залезь глубже. Не в те воспоминания, что я тебе дала. Найди то, что спрятано. То, чего я сама боюсь. Если хочешь видеть грязь — она там есть. Но и правда там тоже. Наступила тишина. Даже огонь в камине вдруг затрещал тише, будто боялся нарушить хрупкий момент. Гермиона стояла посреди комнаты, вся дрожащая, измученная, с палочкой, всё ещё направленной на девушку, которая только что терпела пытку — и всё же не защищалась, не нападала, не молила о пощаде. Только смотрела. Слишком по-человечески. Это и пугало больше всего. Гермиона медленно опустила палочку. — Гер… — прошептала Пэнси, голос дрожал, но был мягким, почти уязвимым. — Я никогда не хотела причинять тебе боли, слышишь? И другие не хотели. Ты просто не знаешь всех обстоятельств. Я знаю, тебе тяжело мне доверять, но давай обо всём поговорим. Но для начала… развяжи меня, пожалуйста. Гермиона стояла, будто сковавшись, глядя на девушку, которую когда-то считала подругой. Внутри что-то надломилось. Тот гнев, что был её защитой, теперь таял, оставляя за собой трещины, через которые просачивалась боль. Её глаза постепенно наполнились слезами, но она сдерживала их, словно пыталась удержать себя на грани между прошлым и настоящим. — Где гарантия, что ты не убьёшь меня, как только я тебя освобожу? — прохрипела Гермиона, голос дрожал, но в нём слышалась твёрдость. Пэнси тихо рассмеялась, лёгкий звук, почти игривый, разорвал тягучую атмосферу. — Как? — сказала она, чуть наклонив голову. — Я не владею безпалочной магией. Я не всемогуща. Гермиона сжала палочку, губы поджались, сердце колотилось как бешеное. В голове кружились сомнения, как вихрь: предательство или правда? Воспоминания, что она хранила годами, пересекались с тем, что сейчас видела перед собой, и где-то глубоко в груди что-то тихо рвалось. — Ты… — начала Гермиона, но слова застряли в горле. — Я… Пэнси медленно повернула голову, её взгляд был прозрачным, без злобы, но с острой ясностью: — Ты можешь бояться, можешь не доверять, но если хочешь понять, если хочешь знать правду… ты должна отпустить этот страх. Отпусти его хотя бы на мгновение. Сомнения закружили голову Гермионы, как рой ос. Она шагнула ближе — и тут же отпрянула, будто ошпарившись. Сжала палочку до побелевших костяшек, не зная что ещё сделать. Секунды тянулись мучительно долго. — Если это ещё одна ловушка… — она осеклась, не в силах закончить. Губы дрожали, как и голос. — Тогда ты сможешь остановить меня, — мягко ответила Пэнси. — Но сейчас ты останавливаешь только себя. Эти слова зазвенели в голове Гермионы. Она отвернулась, чтобы скрыть, как слёзы всё же прорвались, тонкой горячей дорожкой скатились по щеке. Несколько раз провела рукой по лицу, будто пытаясь стереть не слёзы, а саму слабость. Её дыхание было рваным. Она сделала шаг вперёд. Замерла. Вернулась назад. И снова шагнула. Казалось, каждое движение даётся ей ценой внутренней пытки. — Я… не верю тебе, — наконец сказала она глухо, едва выговаривая слова. — Но если я не услышу то, что ты хочешь сказать, я никогда не узнаю, правда ли всё это… или ещё одна ложь. Палочка всё ещё дрожала в её руках, когда она медленно подняла её. — Я развяжу тебя, — выдохнула Гермиона, тяжело, словно вытолкнула из себя целый камень. — Но только ради ответа. Не ради тебя. Гермиона только раскрыла губы, собираясь развязать Пэнси, как в комнате внезапно возник Тео. Магия трасгрессии оставила за ним лёгкий вихрь света, и сердце Гермионы замерло. Он мгновенно прочёл обстановку. — Нет! — хотела крикнуть она, но едва успела поднять палочку. Первый выстрел поразил её раньше, чем она успела среагировать. Тело отлетело к стене с глухим ударом, каменные плиты содрогнулись под ударом, а палочка выскользнула из рук, падая на пол с приглушённым звуком. Гермиона почувствовала, как сознание начинает растворяться, глаза тяжелеют, а дыхание рвётся из груди в коротких, беспомощных рывках. — Гермиона! — Пэнси хотела вмешаться, но её руки были связаны. Она могла лишь смотреть, как их цель исчезает из-под контроля. Тео подошёл ближе, не давая времени прийти в себя. Второй и третий выстрел ударили по Гермионе, каждый раз с колкой злобой и презрением. Его голос прозвучал надрывно и ледяно, как отбойный молот: — Тупая грязнокровка! — сказал он с явным презрением, глядя прямо в её глаза. — Думала, сможешь удержать кого-то из нас? Чёрта с два! Тело Гермионы, израненное и измотанное, слабо сопротивлялось, мышцы сдавались, сознание дрейфовало к краю. Её пальцы судорожно сжимали пустое пространство, где ещё мгновение назад была палочка, но её уже не было. Лицо горело болью, в груди стучало сердце, которое казалось, вот-вот выскочит наружу. Последнее, что успела уловить Гермиона, прежде чем тьма полностью накрыла её, — это то, как Тео схватил её палочку и, не теряя времени, вместе с Пэнси трасгрессировал. Мир вокруг расплылся в череду тусклых огней и теней. Тело Гермионы больше не подчинялось, дыхание стало прерывистым, а сознание окончательно уступило темноте. Холод пронизывал её изнутри, а мысли, будто тяжёлые камни, погружались в бездну бессознательного. Последний звук, который она уловила, — тихое эхо своего собственного сердцебиения, и голос Тео, отдающийся в пустоте: — Я тебе ещё это припомню! И затем — ничего. Только тьма.

***

Гермиона стояла перед зеркалом уже, казалось, вечность, но теперь не сомневалась — отражение ей нравилось. Она вернула свой натуральный цвет волос: густые каштановые пряди мягко спадали на плечи и сияли в свете, будто подчёркивая её решимость. По совету Джинни она сделала макияж — чуть ярче, чем обычно, аккуратно выделив глаза и губы, но не переступая грань вульгарности. На ней было платье, которое она купила этим летом вместе с мамой — красное, глубокого оттенка рубина. Оно обнимало талию и плавно расклешивалось к коленям. Лёгкая ткань струилась при каждом движении, а деликатные сборки на лифе добавляли изящества, словно намекали на ту грацию, которую раньше она не замечала в себе. Она ясно помнила, как мама тогда смотрела на неё — так, будто перед ней стояла единственная красивая девушка в мире. Именно поэтому Гермиона и согласилась на это платье, а вместе с ним ещё несколько, которые понравились маме. И сейчас она смотрела на своё отражение тем же взглядом — с гордостью, как учила мама: не искать недостатки, а замечать достоинства. Раньше она, конечно, носила платья, но они всегда были максимально закрытыми, без лишних деталей и вычурностей. Минимализм и удобство — вот её правила. Но в жизни нужно всё попробовать, не так ли? Если не сейчас, то когда? И всё же гриффиндорка с лёгким скепсисом и недоверием разглядывала своё отражение. Красное платье, столь чуждое её привычной строгости, казалось почти смелым вызовом. Ткань играла на свету, подчеркивая изгибы, о которых она раньше редко задумывалась. И хотя сердце слегка учащенно билось, внутри всё ещё сидела та самая привычная осторожность — смесь гордости и робости, готовая оценивать каждый сантиметр, каждую деталь. — Так, Гермиона, соберись, — прошептала она себе, сжимая кулаки и втягивая грудь. — Никаких сомнений, только решительность. Это новая ты. Точка. Как раньше — больше не будет. Внутри всё дрожало, сердце учащённо билось, но голос был твёрд. Он звучал почти как приказ, не позволяя колебаниям прорваться наружу. Каждый вдох казался шагом вперёд, каждый взгляд в зеркало — доказательством того, что страхи прошлого можно оставить позади. В комнату тихо открылась дверь, и на пороге появилась Джинни. Её рыжие волосы, чуть растрёпанные после быстрой укладки, ловили свет лампы, создавая ореол из огненных бликов. Она была одета в тёмно-зелёное платье с лёгкой драпировкой, которое подчёркивало фигуру, но оставляло свободу движения. На лице играла лёгкая улыбка, глаза светились искренним восторгом. — Миона… — начала Джинни, замерев на секунду, словно не веря своим глазам. — Ты… выглядишь потрясающе. Серьёзно, я даже не думала, что это платье может так идеально на тебе смотреться. Гермиона слегка покраснела, но это не был стыд — скорее тепло от того, что её оценили, поняли. — Спасибо, — улыбнулась она, показав ямочки на щеках. — Давай уже идти, пока я не передумала. Джинни мягко взяла её за руку, и они вместе вышли из комнаты, словно два огненных потока, готовые ворваться в вечер, где ни сомнений, ни страхов больше не существовало. Они быстро спустились по лестнице, Джинни уверенно ведя Гермиону через коридоры. Вскоре перед ними открылась знакомая дверь — выручай-комната. Джинни легко толкнула её, и они оказались внутри. Сразу ударила волна суматохи. Музыка громко гремела, словно пыталась перекричать каждый разговор и каждый смех. Свет мерцал, отражаясь в бокалах и глазах студентов. По комнате бегали школьники: кто-то сжимал в руках стаканчики с алкоголем, кто-то курил, кто-то танцевал, подпрыгивая в такт музыке. Смех, крики и звон бокалов сливались в единый хаос, но при этом — как ни странно — в нём было что-то живое, настоящие ощущения вечеринки, когда никто не думает о завтра. — Быстрее! — крикнула Джинни, хватая Гермиону за руку и пробираясь сквозь толпу. — Пойдём к столу, Блейз уже разливает напитки! Гермиона слегка замедлила шаг, её взгляд пробегал по комнате: вспышки света, яркие платья, смеющиеся лица, музыка, которую она чувствовала всем телом. Сначала её слегка закружило, но рука Джинни держала надёжно, и постепенно чувство суматохи стало почти игрой. Они приблизились к столу, где Блейз, с широкой улыбкой и лёгкой насмешкой в глазах, разливал напитки для гостей. Он заметил их и мгновенно расцвел в характерную уверенную позу: плечи расправлены, движения точны, взгляд цепкий, как будто каждая деталь происходящего была под его контролем. — Вот и вы! — прокричал Блейз через музыку, протягивая Гермионе стакан. — Сначала тебе, конечно. Ты сегодня у нас звезда вечера, не забыла? — весело подмигнул он. — Эй, я так-то ревновать могу! — засмеялась Джинни, оглядываясь на него с притворной серьёзностью. — Ну ты чего, рыжик мой, — сказал Блейз, крепко обнимая её за плечи. — Ты у меня навсегда номер один. Никто не займёт твоего места. Джинни улыбнулась, лёгкое тепло разлилось по груди, и на мгновение вечер казался простым, светлым, почти обычным. Гермиона же наблюдала за ними с лёгкой улыбкой, стараясь отследить каждую деталь: как свет отражается в бокалах, как движения Блейза точны и уверены, как Джинни смеётся, полностью отдаваясь моменту. Музыка била в грудь, а свет от магических фонариков играл на стенах и лицах гостей, создавая странное ощущение, что они оказались внутри живой, дышащей картины. Гермиона отпила первый глоток содержимого стакана и поначалу сморщилась от того, как обожгло язык. Но уже через секунду вкус раскрылся мягкой сладостью, оставив лёгкое тепло внутри. Она даже улыбнулась — неожиданно для самой себя. — Нравится? — Блейз наклонился к её уху, так что Гермиона уловила лёгкий запах его парфюма, смешанный с нотами алкоголя и дыма. — Необычно, — ответила она честно. — Это мой рецепт, — гордо произнёс он, будто речь шла о величайшем изобретении. Джинни фыркнула, закатив глаза. — Нашёл рецепт в какой-то библиотечной книге и теперь всем хвастается, что это его собственный. — Эй, не раскрывай тайну, — Блейз сделал вид, что возмущён, но глаза блестели от веселья. — Пусть хоть кто-то верит в мою гениальность. Он снова подмигнул Гермионе и налил себе ещё, явно наслаждаясь самой атмосферой вечера. В этот момент музыка стала громче, ритм ускорился, и толпа у танцпола ожила, закружилась, смеялась, кричала. Кто-то рядом чокался стаканами, кто-то уже громко спорил о чём-то, перекрикивая музыку. Атмосфера свободы и хаоса затягивала, и Гермиона вдруг почувствовала, как внутри разгорается странное чувство — смесь азарта и тревоги. — Пойдём танцевать? — Джинни, уже повеселевшая, дернула её за руку, кивая в сторону переполненного танцпола. Гермиона хотела было возразить, но музыка перехватила её мысли. Она позволила Джинни втянуть себя в гущу танцующей толпы. Сначала движения были скованными, но постепенно ритм нашёл её тело: лёгкая вибрация пола, смех, вспышки света и мелькающие лица размыли все границы. Блейз присоединился к ним, и на какое-то время они просто растворились в шуме, смехе и музыке. Джинни крутилась, её волосы огненным пламенем мелькали в свете фонарей. Гермиона ловила себя на том, что смеётся вместе с ними, что сердце бьётся быстрее не от тревоги, а от простого удовольствия. Музыка обрушивалась волнами, тянула и подбрасывала, и даже Гермиона позволила себе забыть о всём. Казалось, мир сузился до этих мгновений — до света, до движения, до звона смеха рядом. Наконец, когда дыхание стало сбиваться, а горло пересохло, они втроём, задыхаясь и смеясь, выбрались из толпы. Щёки у Джинни горели, а Блейз провёл ладонью по коротким тёмным волосам, будто стряхивая с себя остатки ритма. Гермиона почувствовала приятную усталость, будто всё напряжение последних недель растворилось в танце. — Ну что, ещё по стаканчику? — с хрипотцой в голосе предложил Блейз, подняв бровь. — Определённо, — Джинни выдохнула и взяла его под руку. Гермиона кивнула, чувствуя, как снова возвращается лёгкий азарт. И они направились обратно к столу, где уже ждали мерцающие бокалы.

***

Во время очередного перерыва, когда Гермиона вместе с Джинни и Блейзом вновь подошла к столу за напитками, к ней неспешно приблизились Гарри и Рон. Оба держали в руках по стакану, но выглядели так, будто весь вечер провели не за весельем, а где-то в тени, мрачно наблюдая за остальными. На их лицах читалась усталость и раздражение, словно музыка и смех толпы били по нервам сильнее, чем любой удар. Гермиона, разгорячённая танцами и уже изрядно опьянённая, поднесла стакан к губам и залпом осушила его. Жидкость больше не обжигала, горечь перестала чувствоваться — оставалась лишь сладкая волна тепла, от которой хотелось смеяться и кружиться дальше. — Может, тебе хватит? — сухо произнёс Гарри, наблюдая, как она ставит пустой стакан на стол. Гермиона рассмеялась. Смеялась так, как давно себе не позволяла: звонко, свободно, с какой-то пьяной лёгкостью. Она положила руки Гарри на плечи и, глядя прямо в его глаза, протянула с тянущейся улыбкой: — Гарри, дорогой мой, не нуди, пожалуйста. Лучше присоединись к нам. Смотри, как тут весело! Он поморщился, будто ей удалось ткнуть в больное место. Рон же откашлялся и вставил: — Ты бы лучше смотрела на Малфоя. — На Малфоя? — переспросила Гермиона с недоумением, удивлённо распахнув глаза. Она тут же обернулась, пытаясь найти его среди толпы. — Не верти головой, — сквозь зубы процедил Рон, кивая куда-то в лево. В стороне, возле стены, действительно стоял Малфой. В руках он держал стакан, но выглядел так, словно вовсе не замечал, что пьёт. Когда Гермиона задержала на нём взгляд, он, словно обжёгшись, резко отвёл глаза и принялся оживлённо о чём-то говорить с Тео и Паркинсон. — Он весь вечер на тебя пялится, — пробормотал Гарри, пристально следя за реакцией подруги. Гермиона скривила губы в усмешке: — Ну и что? Я достаточно красивая девушка. На меня могут пялиться парни, это абсолютно нормально. — Да не поэтому он пялится, — раздражённо фыркнул Рон. Гарри же склонился ближе, стараясь перекричать музыку: — Я думаю, он хочет с тобой поговорить. — О чём? — непонимающе нахмурилась Гермиона, снова переводя взгляд на Гарри. — Я откуда знаю? — резко бросил тот. — Это нужно выяснить тебе. Гермиона моргнула. В её состоянии даже самые простые слова теряли смысл, будто их заворачивала пьяная дымка. — И как же? — спросила она с детской искренностью. Гарри глубоко вдохнул, явно борясь с раздражением. — Для начала перестать танцевать, — отчеканил он. — Подойти поближе. Дать ему шанс открыть рот. Завести хоть какой-то разговор. — Не хочу я с ним разговаривать! — нахмурилась Гермиона и откинула назад волосы, словно её пытались заставить сделать что-то абсурдное. Гарри сжал губы в тонкую линию, его голос стал холодным и жёстким: — А нужно. Эта твёрдость в его тоне резко отрезвила Гермиону. В его словах слышалась не просьба, а приказ. Как будто он говорил не с лучшей подругой, а с участницей какого-то плана, от которого зависело больше, чем они могли себе позволить проиграть. — Попытайся втереться к нему в доверие, — продолжил он, не отводя взгляда. — Выслушай, что он там хочет сказать. Завяжи непринуждённый разговор. Ну а дальше — действуй сама. Он говорил так серьёзно, что на миг музыка, смех, гул толпы будто отступили. Гермиона чувствовала, как лёгкая пьяная дымка сталкивается с трезвым, резким холодом в голосе Гарри. И от этого контраста ей становилось тревожно. — Не буду я этого делать! — резко отрезала Гермиона. — Тебе нужно — ты и делай. Гарри тяжело вздохнул, как будто пытался сдержать раздражение. — Ну конечно. Так сразу Малфой и поверит в мою искренность. Представляешь себе: я подхожу, говорю, мол, «давай подружимся»… Да он же только рассмеётся мне в лицо. — А мне поверит, значит? — Гермиона прищурилась, опираясь ладонями о стол, и её голос дрогнул. — Ну… — Гарри замялся, бросив взгляд на Рона, будто ища поддержки. — Ты же девушка. Видно, что он тобой заинтересовался, пусть даже… ну… чтобы просто переспать. Эти слова ударили её больнее, чем она ожидала. Алкоголь в крови мгновенно разогрел лицо, и не только от огневиски — от возмущения. — А что, со мной можно только переспать? — она приподняла подбородок, в голосе прорезалась сталь. — А потом выкинуть как использованную игрушку? Серьёзно, Гарри? Мною нельзя заинтересоваться… по-настоящему? — Гермиона, я не это имел в виду, — поспешил оправдаться он. — Просто… это же Малфой! Он не умеет… — Да, это Малфой, — перебила она, чувствуя, как слова срываются сами собой, горькие и пьяные. — И даже такой, как он, может увидеть во мне что-то большее. Может заинтересоваться мной серьёзно. Рон только усмехнулся, хотя в его усмешке не было злости — лишь намёк на иронию, словно он пытался скрыть что-то более серьёзное. — Гермиона, ну о чём ты… — О том, что вы, — её голос дрогнул, но она всё же выдержала взгляд обоих, — вы видите во мне только заучку. Девчонку с учебниками, которая всегда прикроет ваши задницы, спасёт вас из любой передряги. Вечно «разумная Гермиона», «правильная Гермиона». Но кто-то может видеть во мне девушку. — Она с силой выдохнула, будто освободилась от давивших слов. — Красивую девушку, которая хочет иногда просто развлекаться. Ясно вам? Между ними повисла тишина, заглушаемая лишь грохотом музыки и гулом голосов со всех сторон. И вдруг Гарри резко произнёс, с той упрямой решимостью, что прорывалась у него только в самых крайних случаях: — Ну так докажи нам это. Заставь Малфоя взглянуть на тебя как на девушку. Заставь его хотеть чего-то серьёзного с тобой. И используй это, чтобы узнать, что он скрывает. — Ты с ума сошёл? — Гермиона резко повернулась к Гарри, голос дрогнул, но в нём слышалась стальная решимость. — Гарри, ты совсем обезумел со своими теориями всевышнего заговора. Не буду я никого влюблять в себя на спор и выведывать информацию. Это… мерзко! Гарри нахмурился, стараясь говорить спокойно, но напряжение в его взгляде выдавалось даже сквозь шум вечеринки. — Ты же сама согласилась на эту вечеринку, чтобы узнать информацию, — напомнил он упрямо, стараясь говорить тише, но в шумном зале слова всё равно резали слух. Гермиона вспыхнула, обернулась так резко, что её волосы хлестнули по плечам. — Да господи! — она почти рассмеялась, но смех прозвучал нервно и гулко. — Я так сказала только для того, чтобы вы пришли. Чтобы вы хоть раз в жизни позволили себе повеселиться, а не вечно стояли в углу с кислым видом. Чтобы вы, вместе со мной и Джинни, хоть ненадолго почувствовали себя обычными подростками, а не спасителями мира! Она шагнула ближе, глаза её блестели — не то от слёз, не то от алкоголя. — Почему вы хоть иногда не можете оставить всё разбираться взрослым? Тем, кто и должен с этим разбираться! — её голос дрогнул, но она не позволила себе сорваться на крик. — Мы всего лишь подростки, Гарри. Подростки! И хватит… хватит перекладывать на себя то, что нас может просто сломать. Рон и Гарри переглянулись. Гарри молчал, взгляд его был напряжённым, словно он пытался взвесить, что сказать дальше, а что лучше оставить несказанным. Гермиона отвернулась на мгновение, стараясь успокоить дрожь в руках, в сердце, во всём теле. Музыка, смех и свет вечеринки продолжали жить вокруг, но внутри неё царила собственная буря — смесь гнева, усталости и некой горькой истины. — Гермиона, ты же понимаешь, что если не подойдёшь к Малфою и не выяснишь, что он замышляет, мы можем потерять шанс, — настаивал Гарри, голос был низким, настойчивым, почти докучливым. — А вы хоть раз подумали о том, что мне может быть неприятно играть в ваши игры? — резко ответила Гермиона, руки сжались в кулаки, а взгляд сверкал. — Я не объект для манипуляций и не ваша пешка! Рон хмуро скрестил руки на груди: — Гермиона, успокойся. Мы говорим это не из прихоти. Если ты не пойдёшь к нему, это… это может быть опасно. — Опасно?! — переспрянула она, сердце стучало, а во рту пересохло. — Я здесь не для того, чтобы кого-то использовать! Я пришла повеселиться и насладиться вечером, а не быть вашей шпионкой! — Ну вот, — буркнул Гарри, сжимая челюсти. — Ага, а потом будешь жаловаться, что упустила шанс. — Вы не понимаете, — прошипела Гермиона, почти сквозь зубы. — Я сама решу, что делать! Слова слились с гулом музыки, толпой студентов, и давлением друзей, которое нарастало как шквал. Гермиона почувствовала, как внутри что-то ломается — голос, холодящий изнутри, говорил: «Я больше не могу». Она резко развернулась и направилась к барной стойке, хватая с подноса ещё один стакан алкоголя. Руки дрожали, но она не могла остановиться. Алкоголь казался ей спасением, хотя понимала, что это лишь временная передышка. — Гермиона! — крикнул Гарри, но она не обернулась. — Пожалуйста, дай мне хотя бы минуту, — пробормотала она себе под нос, не слыша остальных, утопая в шуме вечеринки. Гермиона шагнула в центр зала, стакан в руке. Музыка оглушала, свет фонариков плясал на стенах, но в голове всё не смолкало. Гарри: «Ты должна прислушаться! Это важно!» — голос звенел обвинением. Рон: «Слушай, Гермиона, хватит играться!» — торопил он, а её разум пытался отбиться от их напора. «Я не обязана никому подчиняться!» — кричало что-то внутри неё, смешиваясь с ритмом музыки. «Ты пришла сюда ради себя, а не ради них», — спорил другой голос, но тут же добавлялся: «А может, тебе всё-таки нужно послушать? Ты же умная, ты понимаешь…» Гермиона сделала глоток, алкоголь обжёг горло, но не приглушил бурю. «Нет! Это не про веселье! Это про информацию!» — возражала часть её сознания. «А может, это просто вечеринка? Ты всегда так усложняешь всё!» — отвечал внутренний голос сомнения. Она закружилась в танце, позволяя телу двигаться, но ум оставался пленником спора. «Ты должна быть осторожной», «А вдруг они правы?», «Я могу сама решать, когда и с кем!» — мысли сталкивались, ломались и снова сливались в вихрь. Каждый шаг, каждый поворот отдавался во внутренней битве: быть собой или слушать их, рискнуть или сдержаться, доверять себе или подчиняться чужим ожиданиям. С каждым глотком из стакана споры становились ещё более острыми, почти физически ощущаемыми, но Гермиона танцевала дальше. Музыка и движение казались якорем, удерживающим её среди хаоса мыслей. Тело делало то, что разум ещё не решался: позволяло себе быть свободной, хотя в голове война не прекращалась. «Я не могу позволить им контролировать меня», — твердила она. «Но если я упущу шанс…» — добавлял голос осторожности. «Я всего лишь хочу повеселиться, почему они этого не понимают?» — взрывалась ярость. И так по кругу, пока Гермиона не стала центром собственного урагана: танцующей, пьяной, раздираемой на части, но всё ещё держащей контроль хоть на грани. За всем этим наблюдал Драко. Его взгляд цеплялся за каждый взмах её рук, за каждый поворот головы, за то, как меняется выражение лица с каждым глотком из стакана. Он видел, как Гермиона кружится, теряет контроль над движениями, но при этом не перестаёт быть… ею самой, непредсказуемой и яркой. — Когда наконец возьмёшь свои яйца в руки и подойдёшь к ней? — подошедший Забини шёпотом толкнул Драко в бок. — Это твой шанс. Смотри, какая она пьяная. Ты можешь уговорить её на что угодно сейчас. И к тому же, я выдел как она ссорилась со своими дружками. Ей как никогда нужна поддержка, сильное плечо рядом, в которое можно поплакаться. — Я тоже видел, — признался Драко, не отводя глаз. — Они поссорились из-за меня. Забини рассмеялся тихо, почти про себя, с лёгкой издёвкой: — Да чего бы им из-за тебя ссориться? Скорее всего из-за их пустяков. — Я прочёл их мысли, — ответил Драко холодно, словно доказывая, что его слова не пустой звук. — Ах да, я совсем забыл, что ты у нас умеешь читать мысли. Надеюсь, мои не читаешь? — усмехнулся Забини, не скрывая иронии. — Больно надо, — чуть нахмурился Драко. — Там одни девушки и… бухло. — Ну чего сразу «девушки и бухло»? Обидно так-то, — Забини поднял бровь. — Там лишь мой рыжик и… бухло. — Боже, — пробормотал Драко, чуть улыбаясь, — ты ей даже прозвище дал, как какому-то животному. — Эй, полегче со словами, а то врежу, — ухмыльнулся Забини, словно предупреждая, но не слишком серьёзно. — Не строй из себя героя, — скривился Драко. — Ты же каждую неделю меняешь девушку. — Но заметь, — спокойно возразил Забини, — ни с одной из них у меня ничего не было. — Ну и зачем оно тебе надо? — нахмурился Драко. — Как зачем? — лениво усмехнулся Блейз. — Джинни сразу начинает ревновать. А у неё, сам знаешь, характер взрывной. Приходит ко мне выяснять отношения, а я говорю, что мне нужна только она. И всё — сердечко её тает. — Идиотизм какой-то, — покачал головой Драко. — Если любишь её, почему не начнёшь с ней встречаться? Забини замолчал, взгляд его потемнел, а в глазах промелькнула какая-то усталость. — Она не хочет, — наконец выдохнул он. — Говорит, я мерзкий слизеринец, что бегаю за всеми, и что у нас всё равно ничего не выйдет. Да и её мать меня никогда не примет. — Жестоко, однако, — протянул Малфой, разглядывая друга внимательно. — Но, может, она просто хочет, чтобы ты доказал, что ты не такой. Уизли ведь упрямые. Малышка выросла и стала востребованной. У неё вон сколько поклонников, каждый готов горы свернуть ради неё. — А я, значит, должен бегать за ней с цветами и клясться в вечной преданности? — хмыкнул Блейз, но голос его потускнел. — Или лучше вечно вызывать её ревность, как последний дурак? — сказал Драко холодно. — Однажды придёт кто-то, кто предложит ей серьёзные отношения, и она упорхнёт от тебя. — Да не создан я для чего-то серьёзного, — с тихой грустью пробормотал Забини. — Она права. Я облажаюсь, и всё равно она уйдёт… — У-у-у, да наш Блейз неуверенный в себе неудачник, — усмехнулся Драко, покачивая головой. — Ой, иди ты, — зло бросил ему друг. — Сам не можешь побороть в себе язву, чтобы девушку охмутать. Драко снова вернул взгляд к Гермионе. Музыка, свет, смех вокруг — всё это стало лишь фоном, а центр его внимания был неизменен. Она пила, смеялась, кружилась, и каждый её жест, каждый глоток казались вызовом. — Они заставляли её втереться ко мне в доверие и узнать что-то, — пробормотал Драко, сжимая кулаки, — они в курсе, кем мы стали, и им нужны доказательства. Забини присвистнул, слегка наклонив голову, оценивая ситуацию: — Ну слушай… это можно использовать. Заставь её думать, что она коварная львица, что очаровала тебя и управляет тобой, — усмехнулся он, — когда на самом деле управлять будешь ты. — Она отказалась, — прохрипел Драко, и в его голосе сквозила смесь удивления и раздражения. — Да ладно, — Забини развёл руками, — оказывается, благороднее тебя выходит. — Ой, заткнись, — буркнул Драко, слегка фыркнув. — Да знаю я, что ты тоже у нас благородный, — вздохнул Забини, сжимая плечо друга, — но у тебя выбора нет. Зато я та ещё сволочь и сейчас буду помогать тебе. Пошли. — Что, куда? — удивлённо спросил Драко, но Блейз уже потянул его вперёд. Они вместе продвигались через зал, наполненный гулом громкой музыки, огнями магических фонариков и хаотичным смехом школьников. Блейз подошёл первым к Гермионе. Он обнял её за талию, легко, уверенно, словно она уже ждала его прикосновения. Гермиона лишь слегка улыбнулась, позволяя руке парня удерживать её. — Итак… — сказал он, поднимая палочку, чтобы его голос перекрыл грохот музыки, — звезда вечера, Гермиона Грейнджер, заскучала и хочет сыграть в «Истина или вызов»! Сразу несколько глаз устремились к ним. Гермиона почувствовала, как сердце немного замерло, но волнение тут же сменилось лёгкой игривостью. — Это неправда, мне и так весело, — возразила она, слегка смеясь. — А сейчас будет ещё веселее! — подмигнул ей Блейз. Некоторые ребята, привлечённые шумной новинкой, быстро расселись вокруг Гермионы и Блейза, образовав круг. Другие продолжали танцевать, болтать и смеяться, создавая фон, полный движения и звуков, где каждый находил себе занятие по вкусу. В центре круга Гермиона и Блейз сидели рядом. Они взялись за руки, а их пальцы мягко соприкоснулись с руками Джинни, Пэнси, Тео и остальных участников, словно соединяя всех в единую магическую цепь. — Готовы? — произнёс Блейз, его голос уверенно перекрывал музыку. Все кивнули. Вместе они произнесли заклинание, и лёгкий голубой свет заиграл по переплетённым рукам, мягко расползаясь по кругу, создавая ощущение невидимого, но ощутимого магического узора, который связывал всех участников, заставляя каждый взгляд быть честным, каждое слово — правдивым. — Ну что, начнём! — весело сказал Блейз, потирая ладони, глаза блестели озорством. — Начнём с нашей звёздочки: истина или вызов? — Вызов, — беззаботно ответила Гермиона, едва заметно приподняв бровь, словно вызывая Блейза на смелый шаг. Блейз широко улыбнулся, будто точно знал, какой будет её ответ. — Поцелуй Малфоя в засос! — прокричал он, чтобы весь зал услышал, и эхо его слов растянулось между танцующими, заставляя всех замереть. Сразу повисла тишина, прерываемая только гулом музыки. Некоторые участники ахнули, кто-то приподнял брови, а кто-то чуть отстранился назад, не веря своим ушам. Все ждали, что же сделает Гриффиндорка. Гермиона застыла на месте, словно вкопанная. Шок обжёг её изнутри — сердце бешено колотилось, ладони вспотели, и голова закружилась от внезапного напряжения. Она пыталась сообразить, шутит Блейз или говорит серьёзно. Но озорная искра в его глазах, лёгкая ухмылка и уверенность в голосе развеяли сомнения: он не шутит. Внезапно, словно из ниоткуда, сзади к ней приблизились Гарри и Рон. Их шагов она почти не услышала — только ощутила, как тёплое дыхание коснулось её уха. — Действуй, Гермиона, — прошептал Гарри настойчиво, почти умоляюще. — Ты же наша подруга, ты должна нам помочь, — добавил Рон, его голос был низким, сдавленным, будто тайным заговором. Слова проникали прямо в голову, как капли яда, смешивались с её собственными мыслями, и от этого всё внутри зазвенело, загудело, будто сотни крошечных колокольчиков ударяли в виски. Голова раскалывалась, дыхание сбивалось, и Гермиона почувствовала, как контроль ускользает из её рук. Она перевела взгляд на Малфоя. Его глаза были прикованы к ней, холодные, но с лёгким вызовом, будто проверяли её на смелость. Внутри Гермионы что-то дернулось — смесь волнения, страха и решимости. Всё вокруг стало зыбким, музыка, смех, яркий свет — всё слилось в единый фон для этого мгновения, которое могло изменить всё. Они смотрели друг на друга, не двигаясь. Каждое мгновение тянулось нескончаемо, будто время замерло. Гермиона сжала рядом стоящий стакан и выпила его залпом. Горечь пронзила язык, глаза на мгновение слезились, но она не позволила себе упасть. Голова закружилась, но тело слушалось — стоять было необходимо. — Что ж… правила нужно соблюдать, — сказала она на удивление спокойно, словно пыталась убедить в этом прежде всего саму себя. Толпа замерла, следя за каждым её движением. А затем, на удивление всех, Гермиона на коленях задвигалась к Драко, будто подчиняясь невидимой силе, словно сама сцена требовала этого от неё. Драко оставался неподвижен, глаза расширенные, дыхание слегка сбившееся. Он не ожидал такого шага — одновременно смелого и уязвимого. Внутри него что-то защемило, и одновременно дерзкая улыбка заискрилась на губах. Голоса Гарри и Рона гудели в голове Гермионы, переплетаясь с ритмом музыки и гулом танцующей толпы. Но сквозь этот хаос пробивалась неожиданная ясность, словно шум мира лишь отодвинул всё лишнее и оставил её наедине с собой. Она уже знала, что делать. Каждый шаг к Драко становился шагом не только к нему, но и к собственной решимости — к выбору, который возможно изменит все её планы, но она старалась не думать об этом. Толпа замерла ещё сильнее, когда Гермиона оказалась достаточно близко, чтобы Драко почувствовал тепло её дыхания. Её глаза встретились с его, и в этом взгляде была смесь вызова, страха и странного, почти неуловимого доверия. Гермиона без лишних слов села ему на колени. Тот на мгновение застыл, словно не веря своим глазам. Толпа вокруг, музыка, смех — всё слилось в шумный фон, будто исчезая перед этим мгновением. И вдруг, резко, без предупреждения, Гермиона наклонилась и поцеловала его. Это был не мягкий, осторожный поцелуй, а смелый, дерзкий, полный энергии и эмоций, которые она так долго сдерживала. Драко сначала замер, потом руки инстинктивно обвили её талию, его дыхание сбилось, но глаза не отводились от её лица. Внутри всё перевернулось: удивление, восторг, напряжение и странная мягкость — всё смешалось в одном моменте. Толпа ахнула, некоторые даже замерли в полшага от своих партнёров. Гарри и Рон сзади вскрикнули, но голоса их потерялись в реве музыки. Для Гермионы и Драко остался только этот поцелуй — мгновение, в котором не существовало ни правил, ни страха, ни сомнений. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, глаза горели, а вокруг по-прежнему бурлила толпа, будто ничего и не произошло — но для них это был новый, решающий момент. — Неплохо целуешь… как для заучки, — хрипло пробормотал Драко, едва удерживая дыхание. — Ты тоже неплох… как для хорька, — ответила Гермиона с лёгкой ухмылкой. Она ждала злости или хотя бы привычной колкости, но вместо этого он рассмеялся. — Всё никак не забудешь, да? — сказал он, улыбаясь. Его глаза сияли мягким, непривычно тёплым огнём. — Я помню все твои позорные моменты, — спокойно парировала Гермиона, чуть наклоняя голову. — Вспоминаю их, когда мне плохо, и становится легче. — Рад, что я поднимаю тебе настроение, — пробормотал Драко, и его рука невольно скользнула к её талии, будто закрепляя момент. Гермиона не отстранилась. Она лишь смотрела на него — внимательно, с ожиданием, будто проверяя, осмелится ли он сказать то, чего она ждёт. — Рад, что ты вернула свой цвет волос, — наконец произнёс он, взгляд его скользнул по её каштановым прядям. — И это всё? — в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, за которой пряталось разочарование. — А ты ждёшь от меня чего-то большего? — губы Драко изогнулись в почти ленивой усмешке, но глаза выдавали напряжение. — Как минимум извинений, — твёрдо ответила Гермиона, не отводя взгляда. Драко отвёл взгляд, будто боясь встретить её взгляд напрямую, но через мгновение снова поднял глаза на Гермиону. — Я повёл себя очень низко по отношению к тебе… — его голос был тихим, почти сдавленным, — я не должен был так поступать. В его глазах мелькнуло что-то невыражаемое словами — смесь неловкости, уязвимости и честности, которую он редко позволял себе показывать. Гермиона чуть смягчилась, но осталась неподвижной, внимательно слушая, словно каждое его слово было проверкой на искренность. — И ты считаешь, что этого достаточно? — спросила она тихо, не отводя взгляда, но уже с лёгкой тенью интереса, — чтобы всё забыть? Драко замер на мгновение, словно ища правильные слова, а потом осторожно приблизился, не делая резких движений, и его взгляд вновь встретился с её глазами. — Как я могу загладить свою вину? — Пригласи меня на свидание в Хогсмид, — заявила Гермиона, стараясь не упустить ни одной эмоции на его лице, ловя каждую реакцию. — Свидание? — переспросил он, явно опешив, на мгновение потеряв привычную уверенность. — Да. — Она кивнула, не отводя взгляда. — Зачем тебе это? — голос Драко стал мягче, почти осторожным, словно он не ожидал такой прямоты. — Я поспорила с Джинни, что пойду на свидание раньше, чем упадёт первая снежинка. — Гермиона слегка улыбнулась, добавляя дерзости в слова. — Ну что, согласен, или струсил? Драко на мгновение замер, в его глазах блеснуло удивление, а потом уголки губ непроизвольно приподнялись. — Раз тебе это нужно для спора, то, конечно. Но говорю сразу — целоваться не будем. — Что, не понравилось, как я целуюсь? — усмехнулась Гермиона. Скорее всего, это говорил алкоголь за неё — трезвой она бы никогда так с ним не говорила. Но кого это волнует? Точно не её. По крайней мере сейчас. — Отвратительно, — усмехнулся Драко, будто пытался выглядеть непринуждённо, хотя уголки его рта предательски дрогнули. Гермиона рассмеялась, вставая. — А твои штаны так не говорят, — бросила она с лёгкой насмешкой, наблюдая, как он мгновенно краснеет, пытаясь скрыть смущение за привычной высокомерной ухмылкой. Она развернулась и зашагала прочь, не обращая внимания на взгляды, устремлённые на неё со всех сторон. Яркие огни, музыка и смех теперь казались лишь фоном, далеким и чужим. Хватит с неё на сегодня этой шумной тусовки — в голове роились мысли, в груди стучало учащённое сердце, а лёгкая дрожь пробегала по плечам. Ей хотелось тишины и спокойствия — тех вещей, которые никто здесь не мог дать. Почти у выхода Гермиона замедлила шаг. Она остановилась перед Гарри и Роном, чувствуя на себе их взгляды — полные благодарности и надежды. Она не собиралась начинать длинные разговоры, не искала жалости или похвалы — лишь точный, ясный посыл, который они должны были понять без лишних слов. — Я достану вам эти доказательства, — произнесла она ровным, твёрдым голосом. — Но больше у меня не смейте ничего просить. Вы и так должны мне до гроба. Гарри улыбнулся, и его взгляд был тёплым, почти заботливым. — Гермиона, спасибо большое, — сказал он. — Ты сделала правильный выбор, что послушалась нас. — Надеюсь, что так оно и есть, — тихо ответила она, чуть приподняв подбородок, и не останавливаясь, продолжила свой путь прочь.