Доверие и надежда

Гермиона стояла, опершись о холодную стену, будто пытаясь впитать из неё немного выдержки. Джинни кружила рядом, как неугомонный вихрь, дёргала за рукав, не давая покоя, и сыпала вопросами, не замечая, как подруга всё больше теряет терпение. — Ну, колись! — воскликнула рыжая, глаза её блестели от азарта. — Как это было — целоваться с Малфоем? И как тебе вообще пришло в голову пригласить его на свидание? Нет, даже не пригласить — заставить его пригласить тебя! На свидание, Миона! Гермиона тяжело выдохнула и, скрестив руки на груди, лениво отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Джинни, не строй историю века, это совсем не то, о чём ты подумала. Всё это — исключительно ради Гарри и Рона. И потом… ты же знаешь себя: ты бы не оставила меня в покое, пока я не нашла себе парня. Так что не раздувай из этого драму века. Я просто убила двух зайцев одним выстрелом — чистая стратегия, ничего больше. Она отвела взгляд в сторону, делая вид, что тема закрыта. Но Джинни только сильнее прищурилась, и по её хитрой улыбке стало ясно: разговор ещё даже не начинался. — Историю века? — переспросила Джинни, её улыбка стала ещё шире. — О да, именно её я и строю. Ну скажи честно, Гермиона, — она наклонилась чуть ближе, — Малфой хотя бы не был ужасен? А то я уже представляю, как ты закрываешь глаза, считаешь до десяти и терпишь это как домашку по Зельям. — Джинни! — Гермиона возмущённо покраснела и прижала книги к груди, словно они могли защитить её от этих слов. — Это было… неважно. И вообще, не твоё дело. — Ах, значит, «неважно»! — радостно подхватила рыжая, победно взмахнув рукой. — Это явно значит, что тебе понравилось. Гермиона шумно выдохнула, борясь с искушением влепить подруге книжкой или хотя бы заклинанием Силенцио. Но Джинни, кажется, только сильнее распалилась. — Слушай, а что если он позовёт тебя ещё раз? — с деланным равнодушием протянула она. — На свидание, без всяких «знаков прощения»… вот просто так. Ты же пойдёшь? — Пойду, но опять же лишь чтобы узнать информацию, не более. Джинни прищурилась, не веря своим ушам, и ухмыльнулась: — Информацию, говоришь? — протянула она с лёгкой насмешкой. — Да-да, конечно. Вот прямо в «информационных целях» целоваться и устраивать свидания. Я слышу тебя, Гермиона, слышу. — Джинни… — устало вздохнула Гермиона, — оставь свои шутки. Я серьёзно. Это просто… способ быть на шаг впереди, понять, что происходит. Ни романтики, ни «знаков прощения», ни того, что ты себе там выдумала. — Хмм… — Джинни сделала вид, что размышляет, сжимая кулачки от смеха. — Ну хорошо, — наконец проговорила она, — но тогда я буду сопровождать тебя. Чтобы убедиться, что ты действительно действуешь исключительно ради информации. Гермиона закатила глаза и тихо пробурчала: — Вот именно этого мне и не хватало… ещё одна сопровождающая с приставкой «шпион». Джинни на это лишь засмеялась: — Ладно, не буду за вами следить, чтобы у вас было полное уединение… хотя я бы так хотела всё увидеть своими глазами! — Оставь свои изощрённые фантазии при себе, — строго ответила Гермиона, поправляя волосы. — Ну ладно-ладно, — Джинни подняла руки в знак капитуляции, — но учти, я потом жду все подробности! — Боюсь, ты не дождёшься, — с лёгкой усмешкой бросила Гермиона. — А я, в отличие от тебя, с радостью бы поделилась новостями с подругой, — поддразнила Джинни, едва сдерживая смех. — Мерлин, упаси меня от этого, — Гермиона закатила глаза. — Если ты начнёшь что-то комментировать или пересказывать… меня же вырвет. Пожалей подругу. — Да ну тебя, — лишь фыркнула Джинни, не теряя ни капли задора. — Ладно, ладно, молчу… пока. Гермиона облегчённо вздохнула, думая, что этот поток вопросов, наконец, закончился. Но тут её взгляд невольно скользнул по коридору, и сердце слегка замерло. На горизонте появился Малфой. Он шёл вальяжной походкой, самодовольно улыбаясь и глядя прямо на неё. Слишком улыбался. И Гермиона едва не почувствовала, как внутри всё напряглось — предчувствие, что к добру это не приведёт, было слишком явным. — Смотри-ка, наш герой-любовник. Ну ладно, я пошла, оставлю вас «ворковать», — весело прокричала Джинни, не удержавшись от подкола. — Что? — вспыхнула кудрявая, резко обернувшись. — Ты куда? Но рыжая уже быстрым шагом скрылась среди учеников, лишь помахав на прощание рукой, и Гермиона стиснула зубы. — Вот же несносная девчонка… — пробормотала она себе под нос, наблюдая, как Малфой приближается, всё так же самодовольно улыбаясь. Коридор словно сузился, и каждый шаг Драко отдавался эхом в груди Гермионы. Она держала спину прямо, плечи расправлены, дыхание ровное, несмотря на учащённый пульс. — Даже не мечтай сбежать следом за своей подружкой, — сказал слизеренец, как только подошёл к ней. — И не собиралась, — спокойно ответила Гермиона, даже не обернувшись. Хотя, если быть честной, именно это и мелькнуло у неё в голове. — Правда? — его голос стал мягким, почти насмешливым, но в серых глазах мелькнула тень опасности. — А я был уверен, что Грейнджер не упустит шанс удрать от Малфоя. — С чего бы мне бежать? — она прищурилась, подняв подбородок. — Ну не знаю… — провёл рукой по воротнику, слегка усмехаясь. — Может, пожалела уже о вчерашнем? — Я не из тех, кто жалеет, — отрезала она, глядя прямо ему в глаза. — Это хорошо, а то бы мне сейчас пришлось тебя уговаривать на свидание, что ты сама и предложила. — Уговаривать? Ха! — губы Гермионы тронула лёгкая, почти дерзкая улыбка. — Если бы тебе и правда пришлось меня уговаривать, Малфой, ты бы сдался после первой минуты. — Тогда мне повезло, что ты согласна, — сказал он, шагнув ближе. — Чего? — выдохнула она, моргнув в лёгком замешательстве и машинально отступив, будто сама стена могла её защитить. — Свидание, Грейнджер, — лениво произнёс Малфой, делая паузу, словно смакуя её реакцию. — Или у тебя память отшибло? Гермиона скрестила руки на груди, сдерживая порыв ответить резко. — Посреди учебного дня? — сказала она, сжав зубы. — Ты хоть представляешь, как нам потом достанется? Я из-за тебя проблем не хочу! — Струсила что ли? — Малфой ухмыльнулся, но Гермиона не отступила, не моргнула, взгляд был прикован к его глазам. — Нет, — сказала она спокойно, чуть наклонив голову. — Но у нас есть обязанности. Я не собираюсь ради забавы навлекать на себя неприятности. — Какое ещё «но», Грейнджер? — Малфой наклонился ближе, вызывающе. — «Но» одно, — произнесла она ровно, не повышая голоса. — Я решаю сама, когда принимать риск, а не по чьей-то прихоти. Между ними повисла тишина — густая, натянутая, как струна. — Да ну, — протянул Малфой, чуть наклонив голову, и угол его губ дрогнул. — А я думал, ты у Поттера на поводке. Верная до последнего вздоха. Гермиона не шелохнулась. Только взгляд стал холоднее, почти стальным. — Ошибся, Малфой, — тихо сказала она. — Я не из тех, кто идёт за кем-то. Я — из тех, за кем идут. Парень замер на долю секунды, будто не зная, что сказать. — Громко сказано, — наконец протянул он, подходя ближе. В его взгляде больше не было насмешки — только внимательность, почти осторожность. — И кто, интересно, следует за тобой, Грейнджер? Гермиона твёрдо упёрлась ладонью ему в грудь, не позволяя сократить расстояние. — Те, кто умеют думать, — спокойно ответила она. — Что-то, с чем у некоторых, похоже, до сих пор проблемы. Малфой уже открыл рот, чтобы парировать, но в этот момент из-за поворота раздался чей-то громкий, раздражённый голос, разрезавший гул коридора: — Да возьми её на руки и беги, оболтус! Они оба обернулись. Гермиона на миг застыла, пытаясь понять, кто осмелился вмешаться. — Кто это?.. — хрипло спросила она, оглядываясь, но не успела договорить. Малфой действовал мгновенно. В одно движение он подхватил её на руки, будто она ничего не весила, и рванул вперёд по коридору. — Эй! — взвизгнула Гермиона, пытаясь удержаться, инстинктивно обвивая его шею. — Ты сумасшедший! Немедленно поставь меня на место! Книга выскользнула из её рук и с глухим стуком ударилась о пол, страницы вспыхнули в воздухе, словно вспугнутые птицы. Но Драко даже не замедлился. Его движения были быстрыми и точными, словно он заранее просчитал каждый шаг, каждое препятствие. Она почувствовала, как его руки крепко сжимают её, не причиняя боли, а сам он двигался почти грациозно — будто танцевал сквозь хаос, уверенный и бесстрашный. — Я верил, что ты не трус! — вновь раздался знакомый голос. Гермиона резко повернула голову и встретилась взглядом с Блейзом, выглядывающим из-за угла. Его ухмылка сияла самодовольным одобрением, словно он наслаждался каждым мгновением этого безумия. — Забери книгу, идиот! — выкрикнула Гермиона, перекрывая шум и топот. — Если хоть одна страница порвётся, я тебя прибью! — Уже бегу, умница! — рассмеялся Блейз, шагнув вперёд, чтобы подобрать книгу. Но Гермиона не видела, как он это сделал — воздух резал щеки, когда Малфой ускорился. Её сердце колотилось, кровь звенела в ушах. Ноги, зажатые его руками, будто совсем забыли, что такое опора, а голова кружилась от скорости и непонимания происходящего. Он лавировал между учениками, которые в панике расступались, сталкиваясь друг с другом, между парящими бумагами и хлопающими дверями классов — так, будто это была не погоня, а чётко спланированная миссия. — Малфой! — выдохнула она, перекрывая гул и шаги вокруг. — Если ты не поставишь меня на землю в течение трёх секунд, клянусь, ты сам полетишь лицом вниз! — Попробуй, — прохрипел он и, едва заметно подбросив её на руках, вызвал у Гермионы резкий вопль. Всё вокруг превратилось в размытую полосу: ветер свистел в ушах, лица и плащи мелькали, чей-то крик сливался с шагами. Драко шёл легко и стремительно — резкий поворот у лестницы, прыжок через перевернутый сундук, манёвр между группами учеников — каждое движение выверено, как ход в шахматной партии. Поразительная ловкость, от которой у Гермионы перехватывало дыхание. — Ты спятил! — воскликнула она, когда они едва не сбили первокурсника. — Это уже не смешно! Поставь меня на землю! — Поздно, Грейнджер, — усмехнулся он, не сбавляя шага. — Держись. Пальцы Гермионы вцепились в его мантию, грудь колотилась, дыхание будто срывалось и снова пыталось встать в ритм. Она пихнула его кулаком в плечо, сцепив зубы: — Ты меня убьёшь! Я пожалуюсь мисс Макгонагалл! — Если доживёшь, — бросил он, и в его тоне скользнула та самая дерзость, что заставляла её кровь бурлить. — Малфой! — выкрикнула она, испытывая уже не страх, а с кипящей яростью — и ударила. Её кулак врезался ему в грудь, но он даже не замедлил шага. Тогда Гермиона ударила снова — сильнее, чем собиралась, — по плечу, потом локтем в бок. Она вырывалась, билась, кричала, не обращая внимания на то, что вокруг уже начали останавливаться ученики. Кто-то смеялся, кто-то шептался, кто-то отступал в сторону, боясь попасть под горячую руку. — Отпусти! — её голос сорвался, но он только крепче перехватил её под коленями. — Малфой, я тебя убью! Слышишь?! — О, я слышу, — процедил он сквозь зубы, пытаясь удержать равновесие, когда она снова ударила его по груди. — Но сначала — доберёмся до улицы. — Я сама доберусь! — выкрикнула она и со всей силы пихнула его в плечо. Драко коротко выругался, но не замедлился. — Больно же, Грейнджер! — рявкнул он, сжимая её сильнее. — Так отпусти, — огрызнулась она, снова пнув его коленом, насколько ей, конечно, позволяло её положение. Он скривился, едва не споткнувшись, но всё равно не сдался. — Мерлин тебя побери, Грейнджер! — взорвался парень, — будь ты хоть немного полегче! — А ты попробуй не таскать людей, как вещи! — выкрикнула она, всё ещё вырываясь. Он скорчил полуулыбку, ловко свернул в боковой коридор, увернулся от пары учеников — и через мгновение уже выпорхнули на двор. Вечерний воздух ударил в лицо, прохладный и резкий. Ветер распутал её волосы, а за спиной растворился гул замка. Гермиона затряслась, пытаясь заглушить дрожь в груди. Она глубоко вдохнула, с силой сжав кулаки, словно пытаясь вернуть себе контроль над телом и мыслями. — Кто меня вчера тянул за язык… — обречённо пробормотала она, больше самой себе, чем ему. — Само сердце, Грейнджер, — сказал Драко с вызовом, в его глазах играл дерзкий блеск. — Ты ведь без ума от меня, признай. — Чего-о-о? Совсем что ли? — она фыркнула, не удержав лёгкой, едкой насмешки. — Скажи честно, Малфой, ты головой стукнулся? — Ага, со всей силы, — заявил он, подмигнув. — Сошёл с ума и влюбился в тебя до безумия. Эти слова ударили по ней так неожиданно, что Гермиона замерла. — Ты… сошёл с ума совсем… — пробормотала она, не понимая, ругаться ей, смеяться или просто кричать. — Может быть, — спокойно ответил он, будто это было совершенно естественно. — Но теперь, Грейнджер… тебе придётся смириться. — Смириться? — переспросила она, голос дрогнул, но в глазах вспыхнуло знакомое упрямство. — Малфой, я с тобой даже в одном предложении слово «смириться» не потерплю. — А всё-таки потерпишь, — сказал он тихо, будто уверенный в каждом звуке. — Потому что тебе нравится спорить со мной. — Не льсти себе, Малфой, — холодно произнесла Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал. Драко лишь усмехнулся. Уголки его губ дрогнули с тем самым самодовольством, от которого у неё всегда закипала кровь. Он не стал отвечать — и в этом молчании было больше, чем в любой его насмешке. Шаги его стали медленнее, и мир вокруг словно замер, прислушиваясь. Исчезли крики, гул замка, даже ветер будто стих, уступив место странной, натянутой тишине, в которой слышно было лишь их дыхание и тихое, ритмичное биение её сердца, откликающееся на каждый его шаг. Он нёс её, не проронив ни слова, и Хогвартс постепенно исчезал за спиной. Башни, коридоры, наполненные шумом и движением, будто растворялись в воздухе, становясь призраками. Остались только шорох листвы, запах мокрой земли и их дыхание — общее, тяжёлое, упрямо сдерживаемое. Тропинка, по которой он шёл, всё петляла и петляла, уходя глубже в лес. Ветви деревьев смыкались над ними, словно желая укрыть от посторонних глаз. Сквозь густую листву пробивались неровные полосы света, ложась на землю дрожащими золотыми тенями. Воздух был прохладным, влажным, но в нём чувствовалось что-то живое — тихое присутствие, будто сам лес наблюдал за ними, затаив дыхание. Гермиона чувствовала каждое движение Драко. Как под тонкой тканью мантии напрягались мышцы, как с каждым шагом его руки чуть сильнее обвивали её талию, удерживая — не грубо, но неотвратимо. Тело его тела пробивалось сквозь её одежду, и это ощущение заставляло сердце биться быстрее, а мысли — путаться. Всё происходящее казалось неправильным и при этом пугающе притягательным. Она вновь попыталась вырваться, рывком уперлась ладонями ему в грудь, но Драко только сильнее перехватил её, не позволив даже пошевелиться. — Не дёргайся, Грейнджер, — произнёс он тихо, низким, немного хриплым голосом, от которого по спине пробежал холодок. — Ещё шаг — и ты бы просто упала. — А может, лучше упасть, чем тащиться неизвестно куда! — выпалила она, глядя на него сверху вниз, в упор. Он посмотрел на неё — медленно, пристально, с тем самым выражением, в котором опасность соседствовала с насмешкой. — Да не убегу я! — раздражённо отозвалась она, пытаясь скрыть, что сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Поставь меня на ноги, Малфой! Немедленно! — Ага, так я тебе и поверил, — усмехнулся он, даже не замедлив шага. — С ведьмами вроде тебя лучше быть начеку. Никогда не знаешь, что взорвётся первым — зелье или характер. Гермиона стиснула зубы и со злостью ударила его кулаком в плечо. — Ты мне, между прочим, скоро синяк оставишь! — процедил он, скривившись. В голосе мелькнула почти мальчишеская обида, такая неожиданная, что Гермиона не удержалась и тихо фыркнула. — Так тебе и надо, — сказала она, прищурившись. — За то, что таскаешь меня, как вещь. — Вещь? — переспросил он, хмыкнув. — Если бы ты была вещью, я бы давно сдал тебя в библиотеку. — Очень остроумно, Малфой, — язвительно ответила Гермиона, но уголки её губ всё же дрогнули. Он остановился. Тишина повисла между ними, разбавленная лишь лёгким шелестом листвы. Драко посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде вдруг промелькнуло что-то, чего Гермиона не ожидала — не насмешка, не вызов, а странное, почти тёплое внимание, будто он впервые позволил себе посмотреть на неё без маски. — Ты когда-нибудь перестанешь меня удивлять, Грейнджер? — тихо спросил, и в голосе прозвучала едва уловимая мягкость. Гермиона подняла взгляд, чувствуя, как слова застревают где-то в горле. — А ты когда-нибудь перестанешь меня таскать, как мешок картошки? — наконец сказала она, но тон её был уже не таким острым — скорее усталым, с тенью смеха, что сам собой проскользнул между словами. Повисла тишина — тёплая, вязкая, наполненная дыханием леса. Ветер тихо прошелестел по ветвям, зацепился за волосы Гермионы, взъерошил их, будто играючи. Воздух пах листвой, влажной землёй и чем-то неуловимо живым — тем, что случается, когда между людьми повисает не сказанное. Драко медленно разжал пальцы, позволяя ей встать на ноги. Но сам не двинулся, остался стоять близко, слишком близко. Её сердце ударилось о рёбра, и она почти ощутила, как пульс бьётся в висках — то ли от злости, то ли от чего-то другого, более опасного. — Я тебя отпустил, — сказал он с лёгкой ухмылкой. — Но ты всё равно осталась. Гермионана подняла на него взгляд, прямой, твёрдый: — Я же сказала, что не убегу. Я своё слово держу. Малфой коротко кивнул, будто признавая её правоту. — Ну конечно, — произнёс он ровно. — Гермиона Грейнджер и слово — вещи неразделимые. — Это звучало как упрёк, — заметила она, внимательно глядя на него. — Нет, — ответил он спокойно. — А мне показалось, что да. — Показалось, — повторил блондин тем же тоном, даже не пытаясь спорить. Грейнджер прищурилась, чуть наклонив голову: — А если нет? Драко лишь спокойно пожал плечами, уголки его губ предательски дрогнули в улыбке: — Значит, не показалось. — Какой же ты бесячий всё-таки, — пробормотала она, стараясь скрыть улыбку за серьёзным тоном. — Я? — его бровь дернулась вверх, взгляд будто спрашивал: «Серьёзно?» — Сама-то. — А вот это точно был упрёк, — отрезала Гермиона, удерживая взгляд и не позволяя ему сбить себя с толку. — Ты всегда так бубнишь? — усмехнулся он, медленно скользя взглядом по её лицу, словно стараясь выловить каждую эмоцию, каждую реакцию. — Да, я ведь Гермиона Грейнджер, — буркнула она, скрестив руки на груди, стараясь выглядеть серьёзно и непоколебимо, хотя внутренняя дрожь предательски выдавалась в плечах. — Заметь, не я это сказал, — подколол он, ухмыляясь и приподнимая одну бровь. Гермиона быстро стрельнула глазами в него, едва сдерживая раздражение и одновременно смешок, который норовил вырваться наружу. — Я и уйти могу, — добавила она, делая шаг назад, словно проверяя, насколько близко он позволит себе подойти. Драко не сдвинулся, оставшись на месте с лёгкой, почти вызывающей ухмылкой: — Можешь. Но почему-то мне кажется, что ты не уйдёшь. Гермиона на мгновение застыла, чувствуя, как пространство между ними будто сжимается. Что-то неуловимое, почти физическое, тянуло их друг к другу — и это только злило её сильнее. Она посмотрела на него исподлобья, и в её взгляде мелькнула сложная смесь — раздражение, осторожное любопытство и нечто другое, тёплое и опасное, чему упорно отказывалась давать имя. — Сама сказала пригласить на свидание, а теперь то и дело пытаешься сбежать, — его голос прозвучал мягко, но с лёгким упрёком, и в нём звучала та привычная уверенность, которая одновременно раздражала и притягивала. — Откуда я знала, что ты и вправду согласишься? — вздохнула она, нервно закручивая прядь волос вокруг пальца. — Ещё и ведёшь себя… нормально. Это уже подозрительно. Где настоящий Малфой и что ты с ним сделал? — Оглушил и закрыл в чулане, чтоб не сбежал. Больно языкатый парень. — Не то слово, — пробормотала Гермиона. Между ними повисла пауза — лёгкая, напряжённая, словно воздух сам задерживал дыхание, ожидая следующего движения. — Думаешь, что где-то есть подвох? — спросил он негромко. Его голос стал ровным, чуть ниже обычного, и в нём скользнуло нечто, похожее на иронию — но слишком сдержанное, почти усталое. — Конечно, — ответила она мгновенно, твёрдо. — Ты же Малфой. Веселье мгновенно покинуло его лицо. Серьёзность словно наполнила всё пространство вокруг них, а серые глаза стали глубже, холоднее, чуть тревожно изучающие её. — В этом вся причина? В том, что я Малфой? — спросил он, и каждая его фраза казалась тщательно взвешенной. — Да, — сказала Гермиона, голос мягкий, но твёрдый, уверенный. — Ты всегда имеешь в запасе какую-то подлянку. Сейчас выбежит толпа, начнёт смеяться, называя меня грязнокровкой. А ты… — она запнулась, но всё же договорила, — ты будешь смеяться громче всех. Он не двинулся. Только взгляд стал чуть тяжелее, будто каждое её слово падало камнем прямо в грудь. Драко смотрел на неё молча, и от этого молчания Гермионе стало не по себе — в нём не было ни злости, ни привычной бравады, лишь тишина, наполненная чем-то живым и непонятным. — Такого ты обо мне мнения? — спросил он наконец, почти шёпотом. Голос его прозвучал хрипло, словно где-то в нём что-то сжалось. — Ты сам это мнение создал, — спокойно ответила Гермиона. — С годами, поступками, словами. И, кажется, тебе это всегда нравилось. — А если я вырос и изменился? — тихо, почти шёпотом, и в его серых глазах мелькнуло нечто непривычное, почти уязвимое, словно он боялся, что она заметит малейшую трещину в его броне. — Недавно ты сам показал, как изменился, — напомнила она ему о недавней сцене, когда он снова назвал её грязнокровкой, но уже с иной интонацией, едва заметно мягче. — Может, ты и пытаешься… но я слишком хорошо помню прежнего Малфоя, чтобы просто поверить. — Я сглупил, — тихо сказал он, взгляд скользнул в сторону. — Оно само как-то вырвалось… на автомате. Я даже не подумал. — Кидая меня в стену, ты тоже не подумал? — резко, но с лёгкой, почти насмешливой усмешкой ответила Гермиона. — Ты начала огрызаться, вот я и взбесился, — признался Малфой, и на мгновение в голосе мелькнула дрожь, будто он сам удивился собственной честности. — Прекрасное оправдание, — пробурчала она, качнув головой. — Надо будет внести в справочник по вежливости Малфоев. Он чуть усмехнулся, но без злости — скорее с каким-то тихим смирением. — Слушай… — начал парень, выдохнув. — Я никогда не был хорошим парнем, как твои Рон или Гарри. Не умею по-другому. Даже сейчас — стою и оправдываюсь, как идиот, пытаюсь быть хорошим, лишь потому что Блейз и остальные учили меня, как себя вести… и дали крошечную каплю храбрости. — Что? — Гермиона вскинула взгляд. В её глазах мелькнуло что-то сложное — смесь недоверия и любопытства. Она не знала, верить ли ему, но впервые не чувствовала желания спорить. — Ты меня услышала, Грейнджер, — сказал он, поднимая глаза, и в его взгляде не было привычной дерзости. — Я ни черта не хороший. Но я пытаюсь. Понимаешь? Для меня это… тяжело. Гермиона замолчала, её сердце пропустило удар. Она слышала искренность в каждом слове, чувствовала напряжение, которое он всё время скрывал. И это было непривычно — видеть Малфоя без маски, без надменности, без привычного лукавства. — А… и я должна поверить? — тихо спросила она, пытаясь справиться с внезапной мягкостью в собственном голосе. — Не поверить, — ответил он, делая шаг ещё ближе, — а заметить. И если сможешь увидеть это, я дам тебе всё остальное. Тишина висела между ними, густая и почти осязаемая, словно весь мир вокруг перестал существовать. Только они двое — и это странное, тяжёлое, тревожное чувство, которое невозможно было игнорировать. — Я… — Гермиона сбилась, не находя слов. — Я не знаю, что сказать, Драко. Это всё… слишком неожиданно. — Ты ведь сама другая, Грейнджер. Не отрицай, — сказал он. Его взгляд был спокоен, но пронзителен — будто видел не просто её лицо, а каждую мысль, каждый страх, спрятанный глубоко внутри. — Какая ещё «другая»? — Гермиона скосила глаза, пытаясь поймать подтекст, и чуть отступила. — Ты изменилась. — Он сделал шаг ближе, спокойно, без давления, но достаточно близко, чтобы каждое движение, каждый вздох отдавались внутри неё. — Просто твои друзья ещё этого не заметили. Но когда заметят… разве ты хотела бы услышать от них то же, что сказала мне? «Я… не знаю, что тебе сказать. Всё слишком неожиданно»? Гермиона замерла. Что-то внутри болезненно сжалось — смесь страха и странного, тянущего чувства признания. Он действительно видел её. Слишком ясно. Она выпрямилась, будто пытаясь вернуть себе привычный контроль, но пальцы всё равно непроизвольно сжались в кулаки. — Как бы ты себя чувствовала, — продолжил он, чуть тише, — если бы искала понимания, а вместо этого услышала только осуждение? Если бы раскаялась — по-настоящему — а тебе не поверили? Он посмотрел ей прямо в глаза. — Как бы тебе было тогда, Грейнджер? Как мне по твоему? Гермиона ощутила странную волну признания и боли одновременно. Она видела в его глазах не только свои страхи, но и ту боль, которую сама когда-то испытывала — ощущение, что тебя не слышат, что тебя не понимают, что твоя искренность становится против тебя. — Я… не думала об этом, — тихо произнесла она, не поднимая взгляда. — Просто… мне казалось, что ты не способен пожалеть о чём-то. — Раньше — да, — коротко усмехнулся он, но в улыбке не было ни тени радости, только холодная горечь. — Тогда всё было проще: ненавидеть, презирать, держаться выше. Всё это… оказалось просто маской. Способом не чувствовать. Чтобы не позволить себе слабость. — А теперь… ты чувствуешь? — прошептала Гермиона. Слова сорвались почти нечаянно, будто она боялась, что голос разрушит хрупкий покой между ними. — Слишком много, — тихо признался он. В его голосе звучала такая искренность, что у неё на мгновение перехватило дыхание. — Иногда до тошноты. Особенно рядом с тобой. — Почему? — едва слышно. Вопрос дрогнул, как нить — тонкий, уязвимый. — Почему я? Малфой молчал. Только смотрел — так, будто пытался сложить ответ из осколков, которые не умел выговорить. — Ты ведь меня всегда ненавидел, — продолжила она, чуть громче, сдержанно, но твёрдо. — Иногда даже больше, чем Гарри. Гермиона горько усмехнулась. — Тебе доставляло удовольствие унизить, задеть. Просто потому что я — не та. Потому что грязнокровка. Я не помню ни дня, чтобы ты прошёл мимо, не уколов. Так почему сейчас ты стоишь передо мной без этой своей маски? Почему я должна тебе верить… и, тем более, сочувствовать? Он долго молчал, взгляд пронзал её насквозь, будто искал слова, которые могли бы объяснить невозможное, не разрушив при этом хрупкий баланс между ними. — Тогда… в поезде, когда ты на меня налетела, — произнёс он тихо, почти шёпотом, не отводя взгляда. — Я тебя поймал. Маленькую, растерянную. И когда ты посмотрела на меня… я увидел бездну. В твоих глазах было столько всего — злости, боли, силы — всё это рвалось наружу. И я понял, что смотрю на отражение собственного хаоса. Он слегка усмехнулся, но глаза оставались серьёзными, полными непривычной искренности. — С тех пор я не мог выкинуть тебя из головы. Ты — словно напоминание о том, кем я быть не должен, и о том, кем ещё могу стать. Ты… причина, по которой я начал меняться. Хоть сам и не верил, что способен. Гермиона вздохнула, едва сдерживая смешанные чувства: удивление, недоверие, едва заметную тревогу. — С момента поезда прошла всего неделя, — резко произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Неделя, Малфой. К чему все эти великие слова? К чему этот фарс? Блондин едва заметно вздрогнул, будто ожидал удара, но взгляд не отводил. — Я не пытаюсь устроить фарс, — тихо сказал он, голос неожиданно мягкий, почти уязвимый. — Просто… иногда неделя может перевернуть больше, чем все прошлые годы. — Или это просто игра, — парировала она, снова надевая привычную броню. Голос стал твёрже, взгляд — холоднее. — Ты устал быть злодеем и решил примерить роль раскаявшегося? Что ты скрываешь, Малфой? — Ничего, — ответил он, чуть тише, чем прежде, но в его голосе не было привычной иронии. — Впервые в жизни — ничего. Я честен перед тобой. Клянусь всем, что имею. Гермиона вглядывалась в него, будто пытаясь выловить хоть тень фальши, хоть едва заметный проблеск старого Малфоя. Но её глаза не находили ничего. Ни холодной усмешки, ни привычного превосходства — только усталость и тишину, в которой что-то неуловимо дрожало. Это молчание, этот взгляд без привычной иронии заставляли сердце биться чаще, и от этого становилось тревожно. Каждый вдох отдавался тяжестью, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, словно тело само пыталось защититься от того, что разум пока не готов принять. Может, Гарри и Рон ошибались. Может, в нём и правда не осталось того мальчишки с издевкой на губах и ледяным взглядом. Может, перед ней стоял человек — живой, измученный, усталый от чужих ожиданий и собственного страха. Человек, которому просто хотелось хоть раз в жизни дышать без маски. В груди разлилось странное, почти болезненное тепло — сплетение сомнения, страха и какой-то робкой, непривычной надежды. Если это правда, если он действительно хочет меняться… может, стоит рискнуть? Пусть сердце предупреждает об опасности — иногда именно риск становится единственным способом дойти до истины. Мама когда-то говорила: разбитое сердце может исцелить только другое разбитое сердце. И, глядя в глаза Малфоя, Гермиона впервые задумалась, что, возможно, именно так всё и начинается. Внезапно перед глазами девушки всё поплыло. Цвета растеклись, словно акварель, линии деревьев расплылись, а звуки вокруг стали приглушёнными, глухими. Сердце бешено колотилось, словно пытаясь прорваться из груди, а ноги перестали слушаться — ватные, слабые, как будто она ступала по воде. Лёгкость и пустота одновременно опустились в голову, и ей показалось, что сейчас просто рухнет на пол. Она сделала шаг — и едва не упала. Рука Драко оказалась на её талии раньше, чем она успела осознать падение. Его хватка была точной, уверенной, без излишней нежности, но в ней ощущалась странная решимость — не дать ей рухнуть, как бы то ни было. — Гермиона, — голос Малфоя звучал низко и напряжённо, в нём не было ни тени насмешки. — Эй… посмотри на меня. Её взгляд, мутный, расфокусированный, поднялся к нему. Сквозь пелену она различила лишь бледное лицо, прищуренные серые глаза и линию губ, сжатых от сдержанного беспокойства. Мир кружился, как карусель, и его образ то приближался, то отдалялся. — Дыши, — сказал он, медленно, отчётливо, почти командно. — Слышишь? Вдох… выдох. Не торопись. Она пыталась. Воздух входил в лёгкие рывками, с трудом. Сердце грохотало, будто пытаясь пробить грудную клетку изнутри. Но его голос — ровный, низкий, настойчивый — будто прорезал туман. Вдох. Выдох. Снова вдох. Постепенно звуки начали возвращаться: ветер, где-то вдали крик совы, слабое эхо собственного дыхания. Она чувствовала, как напряжение в теле немного спадает, а руки, до сих пор дрожавшие, наконец обретают хоть какую-то силу. Её пальцы на мгновение задели ткань его мантии — случайно, но это прикосновение будто заземлило её, заставило вспомнить, где она и кто рядом. — Ты… — прошептала Грейнджер, голос дрожал, и слова застряли в горле. — Я… — Не говори, — мягко оборвал её Драко, удерживая взгляд и тело. — Я рядом. И в этом молчаливом присутствии, в тяжёлом дыхании и гулком биении крови в висках Гермиона почувствовала, как мир наконец возвращает очертания. Ноги снова слушались, голова прояснялась, воздух уже не резал грудь. Она медленно выпрямилась, вырвавшись из оцепенения, и только тогда осознала, что его рука всё ещё лежит на её талии — твёрдо, уверенно, будто он не собирался отпускать. — Я уже в порядке, — коротко сказала она, выпрямляя плечи и чуть отстраняясь. — Можешь отпустить. — Уверена? — переспросил Драко, не отпуская её, взгляд острый и настороженный, словно пытался прочитать каждое её движение и понять, насколько искренне она говорит. — Да… хотя будто у меня ещё глюки, — призналась она, едва заметно хмуря брови. И тут её взгляд случайно упал на его ухо. Машинально рука потянулась к нему — и оно отделилось в её ладони, словно отделённое от тела. На мгновение сердце подпрыгнуло, паника вспыхнула мгновенно: тело напряглось, дыхание сбилось, мир закружился, словно возвращаясь к моменту слабости и потери контроля. — Что…? — выдохнула она, чувствуя, как мир слегка кружится вокруг. Но затем, сквозь шок, её мозг начал соображать быстрее: ухо Драко всё ещё было на месте, целое, а в руках у неё оказалось не его, а чужое. Сначала голова не справлялась с информацией, но через пару секунд Гермиона поняла: это была прослушка. Драко побледнел, его губы сжались, а плечи напряженно дернулись — он сразу понял, что она всё вычислила. Он хотел что-то сказать, оправдаться, смягчить ситуацию, но Гермиона даже не взглянула на него. Она поднесла ухо к своему уху, и через лёгкое шуршание услышала знакомый голос — голос Нотта, шептавший инструкции и советы, которые, судя по всему, Драко должен был выполнить. Гермиона замерла, ощущая, как её мозг ловит каждую деталь: тон голоса, паузы, уверенные команды — всё это складывалось в картину тайной операции, которую Малфой должен был выполнить. — Ты… — начала она, но слова застряли в горле. На мгновение в её глазах мелькнуло не гнев и не боль, а нечто куда страшнее — чистое, обжигающее разочарование. Она резко стряхнула его руки, будто прикосновение Малфоя оставило ожог. Воздух между ними стал ледяным. — Грейнджер… — тихо произнёс он, но в его голосе не было прежней уверенности. Только растерянность и то отчаянное бессилие, когда понимаешь, что уже ничего не исправишь. Отвращение проступило на лице Гермионы — острое, как лезвие. Ей стало физически дурно от всего, что только что происходило: от его взгляда, от собственной слабости, от того мерзкого устройства, лежавшего теперь в её ладони. Стиснув зубы, она вложила «ухо» обратно в его руку — быстро, с таким презрением, будто возвращала что-то грязное. — Забери. Это твоё. — Голос прозвучал низко, почти сорванно. Она развернулась и пошла прочь. Шаги были быстрыми, неровными, будто каждый давался с усилием, а сердце колотилось так, что эхом отдавалось в висках. Мир вокруг дрожал, расплывался по краям, но ей было всё равно — нужно было уйти. Подальше от него. От лжи. От этого отвратительного спектакля. — Грейнджер, подожди! — Драко бросился за ней, голос сорвался на хрип, но она даже не замедлила шаг. — Не смей! — выкрикнула она даже не глядя в его сторону. И на мгновение ей пришлось моргнуть сильнее обычного: перед глазами поплыло, будто мир качнулся. Она резко вдохнула, стиснув зубы. — Иди к чёрту, Малфой! Клянётся он всем, чем имеет… ага. — Она горько усмехнулась, но усмешка вышла кривой, срывающейся. — Какой же ты отвратительный. Мерзкий слизняк! — Да я хотел как лучше! — крикнул он ей вслед, делая шаг вперёд. Его слова ударили в спину, как холодный порыв ветра. Гермиона остановилась, сжав кулаки до боли, не поворачиваясь. На секунду ей пришлось опереться на собственное дыхание — иначе бы её повело вперёд. Голова неприятно закружилась, но она заставила себя стоять ровно. — Как лучше для кого, Малфой? — её голос прозвучал низко, сорванно. — Для себя? Для своих дружков, которые тебе подсказывают, что говорить? Или для меня — чтобы я, глупая, поверила в твою «искренность»? Драко стоял, как вкопанный. Костяшки пальцев побелели. Губы дрогнули, будто он пытался что-то сказать, но слова застревали, давились злостью и гордостью. — А сама ты лучше? — выпалил он наконец, резко, будто отбиваясь. — Думаешь, я не знаю, зачем ты пришла? Хотела проверить, что я задумал? Проверить, не замышляю ли чего? Чтобы потом снова побежать к Поттеру — отчитаться, как низко пал Малфой? Гермиона медленно обернулась. Её взгляд на секунду дрогнул — не от эмоций, а от того, что мир снова чуть качнулся. Она моргнула, выравнивая дыхание. В глазах стояла усталость. Та, что приходит, когда веришь в человека, а потом снова видишь в нём только ложь. — Ты снова залез мне в голову? — тихо, сдержанно, но в её голосе слышалось предупреждение. — А что, не нравится правда? — бросил он, делая шаг вперёд. — Ты же сама меня выставляешь чудовищем, хотя ненамного лучше. Никогда не была. Она усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Вот теперь я узнаю тебя, — сказала она тихо, почти с облегчением. — Настоящего Малфоя. Без маски, без жалких попыток казаться кем-то ещё. Он отвёл взгляд, но она не дала ему уйти в молчание. — Хочешь знать правду? — резко. — Я защищала тебя. Перед Гарри, перед Роном. Говорила, что, может быть, ты изменился. Что ты способен быть не тем, кем тебя сделали. А теперь стою здесь и понимаю, какая я дура. Она шагнула ближе. Мир снова слегка повело, но она не остановилась, лишь глубже вдохнула, заставляя себя держаться. — Я пришла не шпионить, Малфой. Я пришла убедиться, что мне не зря хотелось тебе верить. Что ты не такой гнилой, каким кажешься. Голос дрогнул, но она не дала себе сорваться. — Джинни сказала, что я найду в тебе хоть каплю совести. Что, может, ты наконец перестанешь прятаться за этим мерзким сарказмом и фамилией. — Она усмехнулась горько. — Знаешь что? Она ошибалась. И я тоже. Она подала шаг вперёд ещё раз. Голос стал тише, но от этого только режущим: — Ты верно подметил: я изменилась. Или, по крайней мере, пытаюсь. И именно поэтому я пришла — попытаться наладить с тобой хоть какие-то человеческие отношения. Джинни верила в это. Я верила, — на миг её голос дрогнул, — Но ты снова показал, кто ты есть. Опять. Между ними повисла тишина, тяжёлая, колючая. Драко стоял неподвижно, глядя на неё, как на что-то, что вот-вот исчезнет. Гермиона первой порвала молчание, и её слова врезались в воздух холодом: — Давай так: тебе снова удалось посмеяться над «заучкой» Грейнджер — поздравляю, игра удалась. Только теперь забудь об этом, как будто ничего не было. Не подходи ко мне. Не порть мне этот год. Иначе я сделаю так, что твоя жизнь станет адом. Понял? Её голос не дрогнул. Это было обещание, а не угроза, потому что она знала — слова, сказанные ею в таком тоне, находили исполнение. В её взгляде не было сомнения — только холодное принятие меры. Драко ответил тихо, осторожно, будто неуверенно, и голос его совсем не резал, как прежде — в нём была растерянность: — Что особенного в этом году? — Тебя это не касается. Просто держись подальше, — отчеканила она и, не дождавшись ответа, развернулась и пошла прочь.

***

Дверь в спальню слизеринцев с треском распахнулась — звук эхом отразился от каменных сводов, и портрет Зелёного Всадника на стене раздражённо зашипел, отодвигая взгляд. В полумраке комнаты, где зелёный свет факелов отбрасывал длинные тени, Драко ввалился, белый как лист бумаги, с мантией развевающимся за спиной. Его лицо было перекошено злостью. В руке он всё ещё сжимал маленькое «ухо», теперь ничтожно бесполезное — как и их, казалось бы, безупречный план. Блейз Забини не отрывал взгляда от зеркала, где осторожно поправлял рубашку, из его тона слышалась леность и любопытство: — Ну? — лениво бросил он. — Судя по лицу, Грейнджер не упала в твои бдегородные объятия. Значит, всё дерьмово. — Значит всё дерьмово? — рявкнул Драко, и его голос, гулко катящийся по комнате, сразу напряг атмосферу. — Она нашла прослушку, идиот! Слово повисло в воздухе. Блейз удивлённо вскинул бровь. На соседней кровати Тео Нотт отложил перо и, не торопясь, повернул голову. На лицах остальных уместилась смесь удивления и досади. — Нашла? — переспросил Тео медленно, подбирая слова так, будто расставляя шахматные фигуры. — Как нашла? Драко сжал кулак, показывая им поломанное устройство — крошечный прибор, который ещё недавно назад был ушами. — Просто вытащила это из воздуха, — коротко сказал он. — Как будто чувствовала, что я врю. — Ты говорил с ней слишком близко, — вздохнул Блейз, спокойным тоном, словно обсуждая не провал операции, а испорченную причёску. — Грейнджер — не дурочка. Её нельзя обмануть дешёвой игрой в раскаяние. — Я не играл! — вспыхнул Драко, и в голосе его внезапно прозвучала дрожь, которую никто из них не ожидал услышать. Это дрожание — жалобное, почти человеческое — заставило на мгновение утихнуть шутки. — Вы просили вытащить из неё информацию о Поттере, я сделал по указанию. А теперь — всё пошло к чёрту. Нотт встал, в его взгляде скользила и суровость, и пронзительная деловитость. — Если бы ты действительно держался плана, — сказал он, — она бы ничего не заметила. Ты должен был притвориться, повторять мои слова, не верить в то, что говоришь. — Хочешь сказать, я выглядел слишком убедительно? — сухо усмехнулся Драко, но смех был пуст; в нём не было триумфа. — Или слишком настоящим? — Слишком сентиментальным, — тихо отрезал Тео. — А сентиментальность — наша ахиллесова пята. Она не просто рвёт маски, она рвёт планы. Забини подошёл ближе, щёлкнул пальцами и взял «ухо» у Драко, осматривая прибор с равнодушным интересом. Он покрутил его в руках, потом хмыкнул, коротко и бессердечно: — Всё. Мёртвое. Как и наш план. Драко резко развернулся, лицо искажалось яростью, в голосе — предательство: — Может, потому что ваш «план» изначально был идиотизмом?! — выпалил он. — Шпионить за ней, ставить прослушку, строить из меня послушного мальчика — что дальше? Повесим табличку «Драко Малфой — пожиратель»? Не будем тратить время, чтобы все сами обо всём догадались, хотя с такими темпамы узнают они уже послезавтра. В комнате повисла тишина, даже звуки замка за стенами будто притухли. Тео сузил глаза, тон его стал холоден, как сталь: — Осторожнее, Малфой. Мы делали это ради дела. — Ради дела? — Драко рассмеялся, но смех превратился в комок в горле. — Это «дело» трещит по швам. Мы не спасаем никого — мы глубже себя закапываем. Кому мы врём? Никого не спасём, только теряем всё, что могли бы иметь. Забини опустил «ухо» на колени и посмотрел на него так, будто взвешивал не прибор, а самого Драко. В голосе Блейза прозвучала холодная логика: — Планы создаются для исполнения, а не для оправданий. Ты был нужен, чтобы добыть информацию — ты её получил. Что случилось дальше — вопрос слабости и личного выбора. — Выбор? — Драко сглотнул, словно получил удар в грудь. — Мой выбор был прост: не становиться тем, кем вы хотите меня видеть. Но вы просили играть, и я пытался… слишком успешно, видимо. Тео шагнул вперёд на полшага. Лицо оставалось каменным, голос — твёрдым и безжалостным: — Если будешь действовать по чувствам, а не по разуму, нам всем будет хуже. Сентиментальность — роскошь, Драко, и нам она не по карману. Драко хотел что-то ответить, но внезапно застыл, как вкопанный, всматриваясь в татуировку, скрывавшуюся под краем рубашки. Линии на коже шевелились, будто дышали собственной жизнью. Они извивались, словно живые корни, слегка пульсируя, готовые прорваться наружу. Он ощутил невидимое воздействие — не боль, не звук, а чистое, бескомпромиссное требование, будто сама татуировка тянула его вперёд, к неизбежному. Взгляд Драко скользнул по друзьям: ни у кого из них не происходило ничего. Только он. Только он был выбран. Сердце забилось так, будто хотело вырваться из груди, а внутри разлилась ледяная тревога, сковавшая каждое движение. Мысль была простая, но разрушительная: теперь ему нужно идти к нему — к Повелителю. Ещё мгновение колебаний, и оно превратилось в удар, раздирающий разум: татуировка жила собственной жизнью, и чем дольше он стоял, тем сильнее ощущалась её тяжесть. Она давила, сжимала мышцы руки, словно невидимые когти, пронизывая каждую клетку нервов. — Мне… нужно идти, — выдавил он сквозь зубы, дыхание рваное, прерывистое, как сдерживаемый крик. — Прямо сейчас. Страх рос, заполняя каждую клетку. Не страх перед людьми, не страх наказания — страх перед самим собой, перед тем, что ждёт впереди. Татуировка словно шептала: ты один, ты должен действовать, и нет пути назад. Паника сжимала грудь, сдавливала горло, сковывала руки, делая каждый вдох усилием, каждое движение — испытанием. Драко почувствовал, что если не двинется сейчас, если станет медлить, боль только усилится. Она пронзала всё тело: предплечье пульсировало, пальцы немели, виски стучали, словно барабанный ритм. Татуировка требовала действия, и чем сильнее он сопротивлялся, чем дольше думал, тем неотвратимее становился её живой и нетерпимый зов. Тео и Забини мгновенно заметили, что что-то идёт не так. Взгляд Драко метался, руки сжимались, дыхание стало прерывистым, кожа покрылась холодным потом. Не думая, они шагнули к нему одновременно. Тео положил руку на его плечо, крепко, но без давления, словно давая понять: «Я с тобой, не отпущу». Забини обнял с другой стороны, мягко прижимая к себе, так, чтобы каждая попытка паники встретила физический барьер поддержки. Их присутствие не гасило страх, но создавало пространство, где можно было дышать, где паника встречала сопротивление. — Ты не один, — прошептал Тео прямо в ухо, голос тихий, но настойчивый. — Мы здесь. Всегда. Драко почувствовал, как напряжение медленно уходит из плеч, как ледяная хватка страха немного ослабевает. Не полностью, не сразу, но хватка стала терпимой. Их руки, тепло и уверенность в движениях, создавали невидимый щит, позволяя ему сосредоточиться на дыхании, на шаге, который нужно сделать, не теряя себя полностью. — Идти… — прошептал он, будто слова сами срывались с губ, — надо идти… Он медленно отстранился от Тео и Забини. Их руки всё ещё будто держали его в воздухе, но между ними уже натягивалась невидимая нить — хрупкая, готовая лопнуть. Каждый шаг отдавался в груди болью, словно сердце не хотело отпускать. В глазах — решимость, холодная и безысходная. Драко поднял руку, пальцы дрожали, но хватка на палочке была твёрдой. Воздух вокруг словно застыл, тяжёлый, пропитанный напряжением. На миг он встретился взглядом с друзьями — без слов, без прощания, только немой приказ не следовать. — Волан-де-Морт, — произнёс он глухо, голос сорвался, но заклинание вспыхнуло с пугающей ясностью. Мир вокруг дрогнул. Тень окутала его фигуру, чернея и смазывая очертания, пока тело не стало растворяться в воздухе, будто его забрала сама тьма. Из пространства, где он стоял, пополз зеленоватый дым — густой, холодный, почти вязкий. Он стелился по полу, поднимался спиралью, закручиваясь в изумрудное облако. Из него, шипя, выползла змея — призрачная, но живая. Её тело плавно извивалось в воздухе, оставляя за собой тонкий след зелёного света. Она подняла голову, будто чуя зов хозяина, и растворилась вместе с последним отблеском дыма. Комната вновь погрузилась в тишину. Только Тео и Забини стояли неподвижно, всматриваясь в пустоту, где секунду назад был их друг.

***

Сначала — пустота. Ни звука, ни света. Только тяжесть, глухая, вязкая, словно весь мир провалился под толщу воды. Потом — толчок. Ещё один. Рывок за плечо, слишком сильный, чтобы быть случайным. Где-то далеко, будто сквозь толщу стекла, донёсся крик. Сознание Гермионы вспыхнуло, но не полностью — будто кто-то зажёг свечу в затопленной комнате. Всё было размыто, цвета потекли, предметы дрожали и теряли очертания. В ушах стоял звон — высокий, свистящий, невыносимый. Она не слышала, а чувствовала, как кто-то кричит ей в лицо. Резкие движения. Воздух дрожит от паники. Мир постепенно проступал сквозь туман. Потолок — треснувший, в пыли. Мимо пробежала тень. И снова — сильный толчок. — Гермиона! — крик будто прорвал невидимую стену. Она дёрнулась, вдохнула резко, и грудь болезненно сжалась. — Герм! Очнись, молю, нам надо бежать! Голос. Родной. Изломанный от отчаяния. Она моргнула несколько раз, пока пятна перед глазами не начали складываться в очертания лица — знакомого до боли. Гарри. Его лицо перекошено страхом. Глаза горят, как у человека, видящего приближение кошмара. С виска струится кровь, оставляя багровую дорожку на щеке. Вся рубашка — в грязи, рваная, местами пропитана чем-то тёмным. На коже — царапины, ожоги. Он продолжал трясти её, почти умоляя, слова срывались на крик: — Герм, слышишь? Они идут! Мы не успеем! Мир вокруг наконец врезался в сознание: запах гари, пыль, клубы дыма, что заполняли воздух. Далёкие крики, удары, треск магии. Пол под её ладонями дрожал — где-то совсем близко что-то рушилось. Сердце Гермионы забилось неровно. Пальцы дрожали, тело отказывалось слушаться, но она всё же попыталась подняться. Голова закружилась, в глазах потемнело, и только рука Гарри, тёплая, цепкая, не дала ей снова упасть. Она вдохнула — медленно, с усилием, будто впервые за вечность, и только тогда поняла: они действительно на грани. Всё горело. Всё рушилось. И единственное, что им оставалось — бежать. Но не успела мысль до конца дойти до её сознания, как воздух взорвался гулом. Стена — та, что секунду назад ещё была позади Гарри — разлетелась, будто её разорвали изнутри. Всё замедлилось. Каменные обломки летели в воздухе, переворачиваясь в клубах пыли. По ушам ударил низкий гул, от которого мир будто треснул. Сквозь дым и осыпающийся потолок начали проступать фигуры — в длинных плащах, с масками, блестящими в отблесках магического огня. Пожиратели. Один из самых тяжёлых каменных кусков летел прямо на неё. Гермиона успела только инстинктивно закрыть глаза, сжавшись, готовясь к удару. Всё тело сжалось от бессилия — но боли не последовало. Вместо этого мир вокруг начал искажаться, будто ткань реальности смяли руками. Звук исчез, воздух стал вязким, как вода. Перед глазами расползались светлые всполохи, линии пространства смещались, меняя форму. В груди закололо — что-то сильное, чужое тянуло её наружу. Мгновение — и землю выбило из-под ног. Она рухнула вперёд, с глухим ударом, чувствуя холод, влажную траву и запах хвои. Несколько секунд не могла дышать, в ушах стоял звон, а мир вращался. Всё вокруг — тишина, только ветер шелестел в кронах деревьев. Лес. Безлюдный. Пустой. Она подняла голову — волосы прилипли к лицу, в груди жгло, будто кто-то сорвал воздух из лёгких. Сердце колотилось в висках, а пальцы дрожали. Мир был тих, слишком тих. Только треск ветки где-то вдалеке напоминал, что всё ещё реально. Она зажмурилась, несколько раз глубоко вдохнула, будто пытаясь вдохнуть не просто воздух, а саму реальность, вернуть себе контроль. Пульс бился в горле — тяжело, оглушительно, словно вторил паническому гулу в голове. Всё внутри требовало собраться: анализировать, искать выход, оценивать угрозу. Но сознание, как вода, ускользало сквозь пальцы. Когда зрение прояснилось, мир стал холодным и влажным. Лес. Мёртвенно-серые стволы, изъеденные мхом, нависали со всех сторон, будто стягивая вокруг неё кольцо. Ветки блестели от тумана, капли скатывались с них на землю, смешиваясь с прелой листвой и запахом сырости. Воздух резал лёгкие, как лёд. Она медленно села, опираясь на ладони — земля под ними была холодной, липкой. Боль прострелила бок, и дыхание сорвалось. Под кожей всё ещё дрожала магическая отдача — тяжёлая, неровная. Трансфигурация была грубой, неуправляемой. Её вырвало сюда силой. Кто-то сделал это вместо неё. Пыль. Взрыв. Крик Гарри. Огонь, осыпающаяся стена, и его лицо — искажённое страхом, с полосой крови у виска. Всё мелькнуло перед глазами, как лихорадочный сон, от которого невозможно проснуться. — Гарри?.. — хрипло позвала она, едва поворачивая голову. Голос отозвался эхом между деревьев — глухим, пустым, чужим. Тишина ответила ей. Такая плотная, что в ней можно было утонуть. Инстинкт заставил её проверить пояс. Пальцы нащупали лишь ткань. Пусто. И тут память полоснула — короткий, обжигающий кадр: Тео. Он забрал её перед тем, как она потеряла сознание. Гермиона замерла. Холод поднялся от ступней к горлу. Без палочки она была как без дыхания — уязвима, обнажена перед всем, что может скрываться в этом лесу. Туман стлался по земле, полз между корнями, клубился вокруг её ног, как живой. Где-то вдалеке что-то хрустнуло — тихо, но достаточно, чтобы кровь стыла в венах. Сердце забилось чаще, ладони вспотели, и всё внутри кричало: не двигайся, не выдавай себя. Но страх за друга оказался сильнее. — Гарри?.. — позвала она снова, тише, чем хотела. Голос дрогнул и затерялся в сыром воздухе. Ответа не последовало — только слабое эхо, будто сам лес возвращал ей её собственный страх. Она сглотнула, чувствуя, как в груди поднимается паника. — Гарри! — громче, уже с надрывом. Тишина проглотила звук. Только где-то высоко, на голых ветвях, вспорхнула встревоженная птица, осыпав вниз несколько капель дождя. Гермиона закричала ещё раз, отчаянно, до боли в горле, будто каждое слово рвалось изнутри вместе с воздухом: — Гарри, ответь! Пожалуйста! Крик эхом прошёлся по деревьям, отразился и вернулся, искажённый, словно кто-то чужой произнёс его в ответ. Её дыхание сбилось, руки дрожали. — Гарри!.. — почти сорвалось в рыдание. Она уже не различала, где зов, а где мольба. И вдруг — еле различимый звук, почти неуловимый. Не эхо. Не ветер. Стоны. Тихие, хриплые, будто кто-то пытался заговорить, но не мог. Она замерла, сердце остановилось на миг. Повернулась на звук, вглядываясь в густой туман, что теперь казался плотным, как дым. Где-то впереди — между тёмными стволами — что-то шевельнулось. И с той стороны, где мгновение назад была лишь тишина, вновь донёсся стон — чуть громче, ближе. Она замотала головой, стараясь вычленить направление звука, но туман глушил всё, разбивая эхо на сотни отражений. Стон будто доносился отовсюду — спереди, сбоку, из самой земли. Паника усилилась. Где-то слева мелькнула тень — слишком высокая, чтобы быть Гарри. Сердце пропустило удар, и на мгновение Гермионе показалось, что оно вообще перестало биться. Фигура скользнула между деревьями так быстро, что взгляд не успел зацепиться ни за форму, ни за лицо — только ощущение движения, неправильного, чужого. И прежде чем страх оформился в мысль, она уже сорвалась с места. Бежать было почти невозможно. Тело будто не принадлежало ей. Каждый шаг отдавался резкой болью, будто внутри всё разрывалось. В боку кололо так, что дыхание срывалось на короткие, рваные вдохи. Лёгкие не успевали наполниться воздухом, и от этого начинала кружиться голова, мир плавился по краям, теряя форму. Лес больше не был просто лесом. Он стал тесным. Слишком тесным. Ветки хлестали по лицу и шее, цеплялись за волосы, будто пытались удержать её, не пустить дальше. Каждый удар казался осмысленным. Каждый шорох — слишком близким. Холодный воздух резал горло, и с каждым вдохом становилось всё труднее понять, где заканчивается боль и начинается паника. — Гарри!.. — сорвалось с её губ вновь, уже почти без надежды. Ответа не было. Только тишина. И в этой тишине что-то было не так. Слишком ровно. Слишком выжидающе. Под ногой что-то хрустнуло — и в следующий миг мир сорвался. Корень ударил в лодыжку с такой силой, будто его специально подставили. Боль вспыхнула мгновенно, ослепляюще, и нога просто исчезла из-под неё. Гермиона не успела даже вскрикнуть — только воздух резко вырвался из груди, и земля ударила её навстречу. Падение было коротким. Но ощущалось бесконечным. Плечо врезалось в землю, из лёгких выбило дыхание. В ушах взорвался звон, такой громкий, что на секунду исчезло всё — даже страх. Только белые вспышки перед глазами и ощущение, что она провалилась куда-то глубже, чем просто на землю. Потом боль вернулась. Сразу вся. Гермиона лежала, не двигаясь, хватая воздух ртом, который никак не хотел возвращаться в лёгкие. Земля под ней была холодной, влажной, живой — и это ощущалось неправильно, как будто она лежала не на земле, а на чём-то, что дышит. Когда она всё же перевернулась на бок, мир качнулся так сильно, что её чуть не вырвало. Лодыжка горела, каждая попытка пошевелиться отзывалась вспышкой боли, от которой темнело в глазах. Но хуже всего было другое — ощущение, что за это время кто-то подошёл ближе. Стиснув зубы, она медленно поднялась, опираясь на ближайшее дерево. Мир качался перед глазами, но оставаться на месте было невозможно. Сердце стучало в ушах, дыхание хрипело, и где-то на краю зрения мелькнула тень — тёмная, стремительная, неясная. Она замерла, обернувшись. Никого. Только туман. Но инстинкт кричал: за ней следят. Гермиона сделала шаг, потом другой — нога не держала, боль пронзала от лодыжки до колена, но она всё равно двигалась вперёд, почти волоча ступню, прижимаясь к стволам. Лес сжимался вокруг, будто становился гуще, плотнее, и каждый звук — капля, шорох, ветка — отзывался страхом. И вдруг снова — тот самый стон. Ближе. Реальнее. Она, спотыкаясь, почти побежала, не чувствуя боли. Дыхание стало рваным, в груди кололо, тень вновь мелькнула сбоку — как будто кто-то двигался за ней, слишком быстро, чтобы рассмотреть. И тут впереди, у корней огромного дуба, она заметила фигуру. Гарри. Он лежал на земле, будто пытался спрятаться — присыпан листьями, прикрытый ветками, но плохо. Листва вокруг потемнела от крови. Гермиона замерла. Сердце ухнуло вниз. Из его живота торчал обломок — острый, неровный, блестящий в тусклом свете. — Гарри… — сорвалось с её губ в который раз, больше как выдох, чем как слово. Она бросилась к нему, рухнув на колени. Земля под руками была липкой от крови, а его дыхание — едва различимым. Вокруг сгущалась тьма. И всё же — где-то за её спиной снова дрогнула ветка. Кто-то был там. — Герми… — выдохнул Гарри, едва приоткрыв глаза. — Я… пытался… Она протянула руку, дрожащую, не веря глазам. — Тихо, не говори, — прошептала, чувствуя, как в горле поднимается ком. — Всё хорошо, Гарри… я здесь. Но внутри она уже знала: ничего хорошего нет. Гарри слабо улыбнулся, уголки губ дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли между вдохом и болью. Его рука медленно потянулась к ней, пальцы дрожали, холодные, липкие от крови. Гермиона схватила его ладонь обеими руками, словно могла удержать его здесь, не дать ускользнуть. — Прости… — прошептал он, и губы окрасились алым. — Я… не смог… — Не смей, — выдохнула она, качая головой. — Не смей говорить так. Мы выберемся, слышишь? Я только… я найду палочку… найду способ, просто потерпи, Гарри. Она судорожно огляделась — туман будто стал плотнее, тяжелее, давящий. Где-то между деревьев мелькнул слабый отблеск — движение? свет? или просто обман зрения? Гермиона не знала. Гарри сжал её пальцы, и она снова повернулась к нему. В его взгляде не было страха — только усталость и странное спокойствие. — Не… оставайся… — прохрипел он. — Они… рядом. И в ту же секунду из-за деревьев донёсся тихий, но отчётливый звук — треск ветки, затем шорох шагов. Не зверь. Человек. Несколько. Гермиона подняла голову, вслушиваясь, и кровь застыла в жилах. — Нет… — прошептала она. Сердце колотилось так яростно, что она почти слышала его удары в висках. Без палочки. Без защиты. Один неверный шаг — и всё. Но вдруг Гарри пошевелился. Он с усилием перевернулся на бок, задыхаясь от боли. Его рука шарила по земле, словно что-то искала. — Гарри, не двигайся! — в отчаянии прошипела Гермиона, наклоняясь к нему. — Тебе нельзя… — Молчи… — прохрипел он, стиснув зубы. Кровь проступала между пальцами, но в его взгляде загорелась та же решимость, что она видела в нём сотни раз. — Моя… палочка… Его пальцы нащупали что-то в грязи — гладкое, знакомое. Он сжал палочку, и слабый золотой отблеск прошёл по древку. Гермиона даже не успела понять, что он собирается сделать, — Гарри другой рукой на ощупь нашёл её сумку, которая, по привычке, всегда висела у неё через плечо. Теперь она валялась рядом, полураскрытая, с рассыпанными зельями, книгами и какими-то мелочами. Он протянул ей палочку и сумку. — Трансфигурируй, Гермиона, сейчас! — прохрипел он, перехватывая дыхание. Лицо побелело, губы посинели, но глаза — те самые, зелёные, упрямые — горели, будто в них собрался весь остаток его жизни. — Пока они не подошли… Она замотала головой. — Я не оставлю тебя! — Оставишь, — выдохнул он. — Потому что иначе нас обоих убьют. Слова упали, как приговор. В нескольких шагах послышался скрип — кто-то медленно ступал по мокрым веткам, приближаясь. Туман заволок всё густее, и сквозь него уже виднелись тени — четыре, пять, может, больше. Гермиона прижала сумку к груди, чувствуя, как пальцы дрожат. Каждая капля дождя, каждый вдох — будто раскалённое железо в лёгких. — Гарри, я… я не смогу… — Сможешь, — перебил он, хватая её за запястье. Его ладонь была липкой от крови. — Как всегда, Герми. Делай, что должна. Она стиснула зубы, до боли в челюсти, вглядываясь в темноту, где уже мелькнул холодный отблеск металлической маски. Воздух был густым, вязким от влаги и страха, туман стлался между деревьев, будто живая тварь, крадущаяся ближе. Где-то справа послышался тихий хруст ветки — кто-то уже был почти рядом.