Часть 9. Разломанные клятвы.

Королева Алисента сидела в высоком кресле, выпрямив спину. Ладони спокойно сложены на подлокотниках, но в напряжённой тишине даже её дыхание казалось выверенным, продуманным — словно ход в игре, где ставка — судьба их дома. Свечи таяли в бронзовых канделябрах, стекая янтарными слезами на отполированный дуб стола. В воздухе витал тонкий аромат лаванды и старых пергаментов, но даже он не мог заглушить невидимую, гнетущую тень, что нависла над этой комнатой. Перед ней стояли двое. Гвейн Хайтауэр — её брат, её кровь. Червонное золото волос отливало медью в свете факелов, а в глазах бушевал шторм: ледяной, смертельный. Она всё ещё видела в нём веснушчатого мальчишку — слишком гордого, слишком безрассудного. Гвейлис Хайтауэр, как и всегда, казалась хрупкой, словно фарфоровая статуэтка. Но Алисента знала: в ней жила неведомая сила, скрытая за мягкими чертами лица и нежным голосом. Гвейн привычно стоял впереди, будто инстинктивно заслоняя девчонку от любого недоброго взгляда. Так волки защищают свою пару. Эта мысль заставила пальцы Алисенты сжаться до белизны. Она скользнула взглядом по ним, словно искала тени за их спинами. — Вы слышали, что говорят в замке? Гвейн стиснул челюсти, желваки взялись за разбег, а на руках обозначились вены. — Это ложь, сестра. — Ложь? — Королева наклонила голову, изучая его, словно уже решила, когда и куда нанесёт удар. — Говорят, что ты не выпускаешь её из своих покоев. Что ваши тени сливаются в одну. Что твоя рука тянется к ней так, как брат не должен тянуться к сестре. Лисса вздрогнула, плотно сжав губы. — Это не… — Не нужно меня убеждать! — Голос Алисенты, обычно тихий, вспорол воздух, как выпущенная стрела. Она поднялась порывисто и гневно, выдавая в себе прежнюю Алисенту, что совсем недавно жаловалась на проказы близнецов матери. — Вы осознаёте, какой позор навлекаете на наш дом? Тишина. — Вы осознаёте, что эти слухи могут разрушить всё, что мы с отцом строили годами?! Жизнь всего рода Хайтауэров?! Гвейн отвернулся, стиснув кулаки, но Лисса неотрывно смотрела на сестру. Алисента вздохнула. Её лицо стало мягче, почти печальным. — Я не могу… не могу позволить этому продолжаться. Она сделала паузу, затягивая петлю потуже перед объявлением приговора. — Тиланд Ланнистер… просит руки Лиссы. Тело Гвейлис, эта комната, все Семь Королевств вдруг пошли крупными, горестными трещинами, рассыпаясь, как песчаный замок во время могучего прилива. В покоях словно набухла гроза, сделав их маленькими, намертво придавив к ледяному камню. — И я дала своё согласие. Лисса пошатнулась. Гвейн ошарашенно вскинул голову, его грудь тяжело вздымалась. — Нет… Одно слово. Полное неотвратимой боли. Алисента чуть приподняла бровь. — Нет? — Её голос стал ледяным. Гвейн сжал челюсти, лицо исказилось гневом. Не до конца понятое отчаяние осветило хрусталик зловещей тьмой, делая его похожим на помешанного, больного, безумного. Миг-другой, и он был готов броситься прочь. Вот-вот разорвёт цепи, что сковали его с этой семьёй кровью. — Ты думаешь, что твои желания что-то значат? Ты думаешь, что можешь перечить мне? Ты едешь в Старомест, брат. — Алисента не стала подбирать слова, не предоставила им времени на раздумья и отрицания, нанося один удар за другим. — Лорд Гормон требует твоего присутствия. Ты станешь наставником принца Дейрона, он отправится вместе с тобой. — Вы разлучаете нас! — Голос Лиссы сорвался. Далёкий отголосок жалости и сомнения тенью лёг на красивое лицо королевы. Она тут же задушила его, не позволив разгореться. — Всё так, Гвейлис. Лисса теребила рукава платья. По щекам Гвейна расползлись алые пятна. Он дерзко шагнул вперёд. — Этого не будет! Алисента не шелохнулась. — Не будет? — Королева медленно подошла ближе. Казалось, она сдерживается, чтобы не поднять на него руку, как на надоедливого, скулящего в ночи щенка. — Чего ты добиваешься, Гвейн? Я пытаюсь спасти тебя! Хочешь отказаться от моей защиты? Хочешь выставить Лиссу на поругание, как медяковую девку? Хочешь запятнать собственную семью?! Он замер. Тишина легла между ними, и только потрескивание поленьев в очаге нарушало её. Лисса медленно вдохнула. Было ясно: Они уже давно проиграли. Алисента скрестила руки на груди. — Не будь глупцом, Гвейн. Ваша детская… слабость — кончена! — Сестра… — Он взглянул на Алисенту умоляюще. Ледяные пальцы нашли руки Лиссы. Королева не сломалась. — Вы убьёте нас, всех нас, если ослушаетесь. — Голос Алисенты не брал пленных. — Слухи станут криками. Род Хайтауэр будет опозорен. Ты, Гвейн, станешь посмешищем. Ты, Лисса, никогда не познаешь замужества и счастья материнства. Ни я, ни отец, даже сам король — никто не сможет вступиться за вас. — Твои собственные дети вот-вот станут супругами! Такие же брат и сестра… Эйгон, Хелейна… — начал Гвейн, но она жестом заставила его замолчать. — Они — Таргариены, брат! Боги, погрязшие в пороках, что считаются их правом. Мы освещаем путь! Наш удел — благочестие! В этом сила Хайтауэров. И что будет, если вы извратите это?! — Алисента… — Лисса искусала губы, чувствуя на языке металлический привкус. — Это… ложь. — В глазах стало мутно, на веках забликовали слёзы. — Тогда докажите это. И разойдитесь… Дыхание Гвейна сбилось в мятежном ритме. Он снова сделал шаг вперёд, но Алисента взглянула на него так, что он остановился. — Хочешь что-то сказать, брат? Ему хотелось. Хотелось разбить что-нибудь, разломать, разрушить, закричать. Но он молчал, сдерживал свои порывы, бледнея, будто обескровленный. Алисента приблизилась к Лиссе и коснулась её щеки тёплыми пальцами. Заглянула в похожие глаза, изучила родные черты. — Но ведь ты... ты понимаешь, сестра? Лисса посмотрела на неё в ответ. Молебно. Затравленно. И медленно, очень медленно, кивнула. Алисента сдавленно улыбнулась. Большего ей было не нужно. — Вот и хорошо. Когда они остались наедине, Гвейн схватил Лиссу за запястье, развернул к себе. — Этого не будет, слышишь… — Его лоб коснулся её. — Я не допущу… Он зажмурился, ему всё ещё было нестерпимо больно. Мир снова сузился лишь до двоих, не допуская никого больше. — Гвейн. — Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не смог понять. Она уже приняла своё решение. И её мыслями завладел вовсе не Тиланд Ланнистер. Деймон Таргариен. Только он.