4

      Этот миг, длившийся всего ничего, — мгновение — растянулся в вечность. Брови Голода в недоумении поползли вверх. Он никогда такого не видел. Не слышал — звук рвущихся девичьих сухожилий оглушил его. Всадник смотрел, как слезы девушки смешиваются с размазанной по лицу кровью и стекают по ее подбородку розоватыми каплями. Завороженный, Голод смотрел на нее, не понимая, что происходит внутри него — в груди собиралась буря. Никогда такого яркого, противоречивого он не испытывал. Внутри него сплелись страх, недовольство и… благоговение?        Девушка рычала, борясь с собой и все крепче сжимала челюсти. Она явно не хотела оторвать себе руку, нет. Однако, видимо, обострившееся чутье уловило бег и плач ребенка, который спрятался где-то неподалеку. И смертная сдерживала себя. И даже если сил потом не останется — она сделает все, чтобы не навредить маленькому человеку.         Что-то заставило Голода взять свою мощь под контроль, отпустить страдалицу. Возможно, ему хотелось посмотреть, что будет дальше. Вдруг эта смертная все же сорвется?        Она все еще сжимала ладонь зубами, но Голод заметил, как она расслабляется. Вскоре ее хватка ослабла вовсе. По губам стекала кровь. Девушка тихо застонала, втягивая щеки, проводясь языком по следам зубов, будто надеясь, что все заживет. У нее был шок — она не заметила, как к ней приблизился Всадник. Он смотрел на нее задумчиво, с интересом. А она тихо плакала. А после подняла на него свои карие глаза. Ресницы слиплись от слез и стали казаться еще длиннее. В белках полопались капилляры. Нижняя заострившаяся часть лица была вся измазана алым. Голод услышал запах железа, соли и почему-то магнолии.        Эль.       Так звали эту смертную.        Она перестала казаться чем-то безличным и пустым.        — Чего ты хочешь? — слабо выдохнула она.        Всадник молчал, продолжая изучать ее. Он никогда не видел смертных так близко.  Ее глаза показались ему самыми ясными, что он видел когда-либо. Хотя, это были первыми, в которые он вглядывался.       Она снова выдохнула и опустила голову. Тяжело дышала — от боли и борьбы с самой с собой.        Голод сделал шаг вперед. Эль замерла и напрягалась — подобно жертве, ощутившей опасность. Возможно, ей хотелось думать, что если она останется неподвижной, то это существо, монстр, ее мучитель, уйдет и оставит ее в покое, и она сможет, придя в себя, отправиться на поиски Жана. Однако Голод не уходил. Он сделал еще один увереный шаг к ней.        — Нет, — громко, надрывно прошептала девушка. Она дернулась, будто хотела вскочить и убежать, но тело не послушалось. Не выдержав собственного веса, Эль упала на пол, начала судорожно отползать, пока не уперлась в старую витрину.        — Нет… — всхлипнула она, вытянула вперед руку в защитном жесте, будто это могло остановить Всадника.        А мужчина, окончательно приблизившись к ней, опустился на корточки, чуть вытянулся, что еще лучше ее рассмотреть. Эль зажмурилась и отвернулась.       — Почему ты не побежала за ребенком? — спросил Голод, все еще сверля ее лицо глазами.        Однако смертная не ответила. Она вся затряслась сначала в тихих всхлипываниях, а после, отпустив себя, в захлебнулась громким, бессильным плачем.        И тут Голод перевел взгляд с ее лица на ладонь, что все еще была перед ним. Та самая, которую она прокусила себе.        Следы зубов красновато поблескивали. Вся рука покраснела и опухла. По ней все еще текла кровь, заливала рукав грязной кофты. Пальцы сильно дрожали. Эль отдавала все свои силы, чтобы держать руку. Чтобы попытаться защитить себя. Будто не понимала, как на самом деле она беспомощна перед тем, кто сидит перед ней. С ее губ срывался судорожный шепот.        — Уйди, — вырывалось из ее хрупкой груди. — Уйди… Уйди…       Что-то заставило Голода встать. Он навис над смертной, продолжал не мигая смотреть на нее, пытался зацепиться за любой вопрос в своей голове.       Почему он отпустил свою силу?       Почему позволил ей разговаривать с ним так?       Почему он не может так просто уйти?       Девушка сжалась у витрины. Ее рука упала на колени. Она больше не шептала — задыхалась от пережитых эмоций, слез, крови.       В животе Голода скрутилось странное неприятное чувство, из-за чего он он сжал челюсти и шумно выдохнул через нос. В его ушах шумело, в мыслях сверлило.       Ему хотелось понять.        А после его накрыла новая волна: с какой стати он хочет разобраться, что произошло? Почему эта смертная так привлекла его внимание? Почему он стоит и завороженно смотрит на то, что всегда считал грязью под ногами?       Ей просто повезло.       Возможно, несмотря на свое тщедушное тело, духом она оказалась крепче большинства. Вот так все просто. Просто случайность. Исключение. Возможно, у Матери на нее другие планы.       Голод холодно усмехнулся и снова посмотрел на девушку. И тут она подняла голову. Ее карие глаза встретились с его бирюзовыми. В ее зрачках горело отчаяние, страх и презрение. Никто так не смотрел на него — с такой смесью эмоций. Уголок губ всадника лишь снова прорезал его лицо в кривой усмешке. Он прищурился и хрипло протянул:       — Храбрая или безумная? Кто же ты, смертная?       Эль моргнула, но взгляд не отвела. Следующее слово она выплюнула:       — Монстр.       Всего одно слово. И казалось бы — ответ на его вопрос. А может, это лишь его характеристика. Для такого как он — незначительная. Однако она клеймом загудела где-то в районе ребер.       — Безумная, — холодно бросил Голод и в последний раз обвел ее взглядом — сам не зная зачем. Ему почему-то захотелось запомнить этот темный маленький магазин, пыль, разбитые прилавки и мусор на полу. И как среди всего этого сидела смертная девушка с окровавленной рукой. Девушка, которая не сломалась.       Она больше не смотрела на него — опустила подбородок на грудь, гладила пальцами здоровой руки раненную, будто это могло помочь ей. Из нее вырывались сдавленные всхлипы.       Всадник развернулся на пятках и неторопливо, как на прогулке, направился к выходу. А на пороге он обернулся. Он знал, что Эль следила за каждым его шагом, ждала, когда он покинет это здание. Голод видел, как лихорадочно блестели ее глаза. Она прикусила нижнюю губу и замерла. Она казалась беззащитной. Ему не понравились эти мысли. Однако он решил, что ему просто наскучило. Он уделил ей слишком много внимания. Поэтому голод нахмурился, сморщил в презрении нос и постарался вложить в свой голос как можно больше пренебрежения:       — Тебе просто повезло, смертная.       И исчез в туманной серости дня.

***

      Голод не помнил, как добрался до Небес. Лишь вспыхивали моменты, как он добрался до широкой улицы, возвел глаза к небу, развел руки, подумал о… доме? Нет. Лишь о месте, где он был вынужден коротать свои однотипные дни.       Он вошел на территорию Школы, не обращая внимания на Войну и Чуму, расположившихся на скамейке. Сестра, задрав нос, рассказывала, как наблюдала за группкой выживших смертных, которые спрятались в каком-то магазинчике. Опять магазин… Голод, уже размышлявший, а не присоединиться ли к их маленькой компании дернулся и, нахмурившись, быстро прошел мимо.       — Брат? — донесся до него голос Войны.       — У меня был тяжелый день. Не сейчас, Война, — пробормотал Голод, но тот его, конечно, не услышал.        Перед ним то и дело возникало лицо той смертной.       Эль.       Ее глаза горели перед ним. Они будто связали его, тянули. Когда смертная подняла на него свой взгляд, Голод видел отчаяние и острую борьбу.       Ее дрожащая рука перед его лицом. Красно-верные струйки текли по тонкому запястью.       Волосы выбились из подобия прически. Непослушные пряди липки к мокрому лицу.       Грудная клетка рвано поднималась и опускалась.        Она боролась даже тогда, когда он загнал ее в угол.       Ничтожная.       Безумная.       Отважная.       Смертная.              Эль.       Она ведь так и не ответила на его вопрос:       Почему она не побежала за ребенком — слабой добычей? Какие силы она отыскала в своем маленьком теле, чтобы противостоять ему, Всаднику?       Такого никогда не случалось. После того, как Матерь даровала ему его новую силу, каждый его день был наполнен одинаковыми криками, кровью чужых смертных, инстинктами, грязью.       Голод остановился и взглянул на облака, которые в красный из-за заката. Вечерние тени накрывали небеса холодной вуалью. Мужчина закрыл глаза и потянулся к карману за сигаретой. Он хотел бы, чтобы привычная пустота расправила свои крылья в его ребрах, однако внутри него расцвели непривычные ощущения. Интерес, любопытство, что-то еще. Но он не знал, как обозначить это чувство.        Гортань обжег дым. Голод смотрел, как гаснет солнце и хотел, чтобы этот бесконечный день забылся, стал одним из — безликим. Однако уже одни эти мысли выделяли его из череды других.       Голод выругался и швырнул недокуренную сигарету себе под ноги. Одним выверенным движением ноги придавил окурок, уверенный, что он сразу же потух. Он представлял, как давит свои воспоминания — тот серый город, воздух, мальчишку и Эль, которая своими карими глазами залезла под ребра. Которая своими кровавыми пальцами царапала его нутро. Она не оставляла в покое.       — Брат, — ледяной голос раздался за его спиной.       Мышцы Голода напряглись, плечи опустились. Он сжал челюсти, позволил пустой пелене опуститься на глаза; они блеснули бирюзовым, когда Всадник обернулся к Смерти.       Он ничего не ответил, ждал, когда тот приблизится к нему.       — Отчет, — беспрекословным тоном потребовал Смерть.       Голод знал, что старший брат все докладывает Матери. Что ему до мозга костей важно приблизить день, который станет последним для мира смертных. Ему не хотелось оттягивать. Возможно, будь его воля, Смерть бы уже давно спустила на маленькую планету всех своих псов и чудовищ, одним щелчком бы выкачал воздух из атмосферы, а после, как музыку, слушал бы болезненные крики.       А ведь где-то там, в маленьком грязном магазине за свою жизнь отчаянно боролась смертная.        Интересно, смогла бы она противостоять Смерти?       На этот вопрос, равно как и на другие, Голод не знал ответа. Но почему-то ему хотелось верить, она бы выстояла, не сломалась бы. А смотрела бы на Смерть своими дикими глазами…       От этой мысли вдруг что-то сжалось внутри Голода. Захотелось увидеть ее еще раз. И только ему. И чтобы смертная смотрела только на него.       — Отчет, — повторил Смерть и еще на шаг приблизился к Всаднику. — Голод? Не заставляй меня силой выбивать из тебя слова.       Голод выдержал его взгляд. Он искал слова.       — Сегодня ничего, - признался он. — Пустой город, никого.       — Никого? — бровь Смерти презрительно дернулась, в голосе звучало недоверие.       — Два смертных, — ровное признание сорвалось с губ Голода. — Женщина и ребенок. Последний, думаю, был болен. Это было легко.       Легко не договорить, утаить часть правды.        — Почему же ты сначала сказал, что сегодня ничего? — спросил Смерть, наклонив голову, будто хотел залезть в мысли брата.       — Столь незначительные, слабые, — произнес Голод, почти поверив в свои слова. — Возможно, я бы их и вовсе не заметил бы среди грязи. Слишком шумные. Я даже не видел их, просто отпустил силу.       Он не знал, поверил ли ему брат. Даже если нет — тот не подал виду. Лишь мрачно кивнул, запоминая слова. Запоминая поведение Голода.       — Тебе было бы полезно вечерами спускаться к нам, Голод. Я передаю слова Матери, мы ее восхваляем и благодарим, обдумываем, как быстрее можно привести мир смертных к разрушению. Ты слился со своей комнатой. Сам покрылся пылью. Пренебрегаешь обязанностями.       Голод лишь мрачно улыбнулся. Уж в чем, а в пренебрежении его обвинить было нельзя. Лишь сегодня он позволил себе напускное безразличие. И он даже не понимал, почему не рассказал об Эль.       «Возможно, — подумал он, — я хочу, чтобы эта маленькая смертная была лишь моим секретом. Чтобы никто не смог. К ней подобраться. Чтобы о ней знал только я. И чтобы лишь я смог довести с ней дело до конца».       Но действительно ли он хотел довести дело до конца?